«Твои молитвы, нимфа» (Дмитрий Ценев)

молитва нимфы - мистика

Взгляд мой, преодолев стену неверья
Людского, видит то, что смертным не дано
Я мучусь только тем, что то не двери
Открыты предо мной, а лишь окно.
Маркиз Абигор д’Вуайе.

Незадолго до своего воистину корявого отъезда Бергер и познакомил меня с Нелли и Анастасией. Мы с ним никогда не были друзьями, похоже, нет у меня друзей да и быть не может, так что, где он сейчас обретается и на что обречён за грехи свои, в своей ли Германии или ещё где, например, в аду в синем пламени, мне теперь дословно и достоверно не только неизвестно, но и неинтересно, а в те времена мы просто часто играли в карты в одной компании, разумеется, получая больше удовольствия собственно от процесса, чем от какого бы то ни было выигрыша, ставки в игре сознательно доведя до символичности.
Странновато, пожалуй, получилось в тот вечер, что игра не шла у всех, кроме разве что Бергера, то ли мысли были заняты анализом очередных политического и экономического (в нашей дикой стране они всегда рука об руку) кризисов и определением грядущих посему в семьях проблем, то ли чувства каждого имели для концентрации посторонние объекты. Я пошутил тогда, будучи единственным холостяком в компании, мол, ощущение от вас, кислых, такое, будто все разом обзавелись любовницами, и мне никто не ответил, шутка оглушительно не возымела успеха. Это мягко сказано. Не закончив игры, точнее, только начав, мы сразу же и закончили её, обломав только Бергера, но он, человек незлобивый и компанейский, сетовал недолго, а, когда расходились, сказал невзначай, что сегодня, если он не ошибается, ему со мной по пути.
Неприятно в этом признаваться, но оказалось, что, кроме карт, никакими более интересами не скреплённым, нам с ним разговаривать было почти не о чем, совершенно нежданно он спросил:
— Хочешь, познакомлю тебя с настоящей… — он закашлялся, будто смутившись чего-то. — …хм-мм, с настоящей гадалкой?
— Что, прямо сейчас? — поддержал я в надежде, что разговор пустой.
Но он принял мой вопрос за согласие, быстро глянул на часы и подтвердил своё экзотическое намерение:
— Тогда нам направо. Здесь, в принципе, совсем рядом. Шикарная женщина, роскошная брюнетка, жгучая, я бы сказал, такая… только… — он снова вознамерился многозначительно покашлять.
— Что — только?! — самопроизвольно не менее, чем самонадеянно усмехнулся я. — Странная, да?
— Вот именно. Но сексуальная, пальчики оближешь. Если б я всей этой мистики не побаивался, то я б и сам, понимаешь, не прочь бы… с ней, это, *ля, закрутить роман страниц на шестьсот… вот пришли, нам сюда.
Все надежды избежать предложенного (или навязанного?!) знакомства испарились сей миг перед указанным им обыкновенным парадным обыкновенного одноподъездного двухэтажного дома. Обыкновенного во всём, кроме одного обстоятельства, замеченного мною и мимоходом, и как бы особо: над дверью к стене на дюббеля была прибита самая настоящая подкова, чуть подржавевшая, но всего лишь под действием ветра и солнца, никогда, по всей видимости, не пользованная по настоящему своему назначению. Я промолчал, высчитывая, каков будет номер квартиры, мы поднялись на второй этаж, и он позвонил в дверь, на которой должен бы быть номер семь, которого, разумеется, на месте не оказалось, и я окончательно убедился, что меня привели к не просто гадалке.
Кроме отсутствия таблички, во всём остальном подъезд был просто не по-нынешнему хорош: чист, панели выкрашены в густо-холодные цвета и даже по сторонам лестниц проведены были окантовки вдоль стен, у каждой двери лежали резиновые коврики, из каких в детстве я вырезал пыльники для велосипедных колёс… Прозрачный детский голосок спросил нас через несколько секунд:
— Кто там?
— Это Аркадий Арнольдович. Нелличка, мы к маме.
— Если вы готовы подождать её, то я вас пущу. — девочка открыла дверь. — Проходите.
Жаль, что на Байкале мне оба раза не повезло: погода не располагала к созерцанию красот великого озера. Туман молочной пеленой уже метрах в двадцати-двадцати пяти от берега скрывал спокойную зеркальную гладь, лишь едва подёрнутую не уверенной в себе рябью, и подозревать за нею горизонт, водную даль и очертания противоположного берега залива (кажется, это было близ Култука) позволительно б только визионёру, но не человеку, обладающему всего лишь самыми обыкновенными зрительными способностями, каким я себя считал тогда.
Это теперь я знаю, что ей было тринадцать лет, но тогда, не зная, именно столько я и угадал по её виду. Нелли была вызывающе красива, тем более это действовало в обстановке домашней, и я, не имея права сказать, что это была та детская ещё неоформившаяся красота, к которой мы более снисходительны бываем, чем справедливы, уже никак не помышлял о том, чтоб уйти.
Длинные, широкой волной вьющиеся русые волосы с едва рыжеватым оттенком струились до пояса, огромные синие глаза чуть-чуть косили, и это сразу стало для меня одной из наиглавнейших черт её внеземной красоты. Конечно, я не замер на полушаге в прихожей как вкопанный, но дар речи, определённо, потерял. Коротковатое со свободной юбочкой в оборку платьице было излишне детским для такой взрослой девочки — меня прошиб пот, когда, больше не заботясь нами, Нелли живо повернулась к нам спиной, на ходу бросила уже в дверях:
— Проходите. — и исчезла.
Приблизительно минут пятнадцать мы сидели в комнате, не заполненной атрибутами профессии хозяйки, ожидая её появления. Из двух дверей, ведущих во внутренние покои, тихо доносилась разная музыка, необъяснимым стечением обстоятельств микшируясь гармонически: из детской — ритмичная современная, из другой двери — более экспрессивная, хоть и медленная. Я не требовал никаких разъяснений от Бергера, он никаких разъяснений давать и не собирался. Сидя в мягком кресле, я взял со столика, инкрустированного шахматной доской, альбом оптических треннинговых картинок и, изредка перелистывая, почти впал уже в транс, когда музыка из комнаты гадалки вплыла вместе с нею самой к нам.
Красота мамы была сногсшибательна. Они с Бергером по-приятельски соприкоснулись щёчками, и он представил нас друг другу. Анастасия вовсе не куражилась своей ведьминской внешностью, хотя могла бы, и ей прощали б это, она производила эффекты естественно, как дышала и разговаривала, она была настоящая ведьма: волосы черны, как крыло ворона, даже синеваты, глаза ярко-вишнёвые будто смотрели сквозь привычно возводимые любым человеком стены, для её взгляда преград не существовало, казалось, что она очень близко смотрит на тебя, и это — тоже благодаря типичному едва заметному косоглазию.
Одетая просто, минимально украшенная малахитовым колье и золотым печатным перстнем с монограммой Лилит на среднем пальце правой руки, она с неподобающим вниманием слушала вялый трёп Бергера о несостоявшемся выигрыше, о дурной погоде и слабом здоровье его супруги и сына, о ценах на мясо и сыр и о странностях жизни, которые иногда случаются даже с самыми, казалось бы, добропорядочными, людьми, уж не говоря о холостяках и людях, в жизни не устроенных. Последнее, возможно, каким-то, только им двоим известным, образом имело странное отношение ко мне, но Анастасия всё не торопилась являть своё профессиональное мастерство.
Между тем, мы выпили уж, наверное, чашечки по три крепкого кофе и пригубили подходящего к кофе коньяку, предложенного и принесённого как-то совсем незаметно, прежде чем Бергер спросил о своём: он играл на подпольном тотализаторе. В ответ хозяйка погрозила ему пальцем:
— Ох, и нарвёшься же ты на неприятности когда-нибудь, Аркашенька!
— Это уже моё дело. — ничуть не смущаясь и довольно хмуро ответил Бергер. — Давай-ка, Настя, да я пойду.
— А терпение твоего приятеля не иссякнет, — спросила она меня. — пока мы с тобой будем составлять прогноз?
— Не иссякнет. — случайным и весьма оказавшимся неприятным дуэтом ответили мы.
— Ну, тогда пойдём. — Анастасия встала и направилась в ту же дверь, за которой, по всей видимости, и находилась её мастерская.
Оставив меня в заслуженном — хотя, почему, за что?! — одиночестве, Бергер последовал за нею. Время детское вышло давно, да вот я ещё давней не ребёнок, пошутил я про себя невесть как и налил коньяку. Анастасия понравилась мне, я вполне отдавал себе отчёт в перспективах этого вечера, ничуть не представляя себе его дальних последствий. Под действием алкоголя я побоялся вновь раскрывать альбом треннинговых картинок, но на глаза мне попался переплёт яркого современного журнала, зажатого меж книг на полке книжного шкафа, я поднялся со своего места и, пройдясь до него и с ним — обратно, определил степень опьянения, как самую нормальную, самую ещё пока боевую, любезную…
Будто подкралась ко мне на цыпочках, появившись неслышно за моей спиной, Нелли напугала меня довольно странным, наверное, беспричинным, заявлением, словно журнал мы рассматривали вместе:
— Она некрасивая.
Я вздрогнул от неожиданности, и полногрудая и голожопая девица в дезабилье и с улыбкой а-ля фуршет вполборота на развороте, располовиненная и искажённая сгибом, вывалилась из моих рук на пол. Громко.
— Кто? — почему-то спросил я.
— Она. — конкретно никуда так и не указав, непонятно ответила девочка.
— Нелли, понимание красоты субъективно. Одним нравится Инна Чурикова, а другим — Клаудия Шиффер.
— А тебе кто нравится? — прищурив хитренько глазки и склонив головку к плечику, Нелли сделала несколько шагов от меня.
Смутно начинаю понимать я с годами, почему же валятся именно на мою голову чудеса и тайны в количествах, статистически достойных великого множества обыкновенных людей, но мириться с мыслью о ненормальности собственной природы ни одному индивидууму, возросшему в человечестве, сил не достанет. Я — не исключение.
Понятно было сразу и то, зачем она сюда пришла, и то, какого ответа ждёт от меня. Я дал ей этот ответ. Разумеется, не потому, что она хотела получить его, а потому, что я хотел его дать.
— А мне нравишься ты, Нелли.
— Ты мне тоже нравишься. — сказала она и, как в прошлый раз, вскружив юбку при повороте, ушла к себе.
Я пребывал в сомнении, не следовало ли мне пойти за нею? Подняв с пола журнал и положив его на стол, я встал и, ступая по возможности тихо, попытался как бы пройти мимо двери в её комнату. Собственно дверей здесь не было, петли пустовали, как петли всех проёмов в квартире, кроме туалета и ванной: если пространства чем-то и разграничивались, то всего лишь только шторами. В ту комнату, не знаю, как её назвать, где сейчас находились Бергер с Анастасией, вход покрыт массивного сиреневого бархата с голубыми кистями портьерой, но бамбуковая штора на входе неллиной комнаты, собранная в пучки у косяков, скорее открывала её, тянула прохожего внутрь, чем путь этот грешный преграждала.
Наискосок я увидел её в зеркале: у раскрытого шкафа — снимающею с себя это детское дурацкое платьице. Дыхание остановилось и сердце запухало тяжёлыми хрипами какого-нибудь гигантского морского животного где-то в мозгу — между левым и правым висками, плотным эхом искажённые время и пространство отдавая барабанным перепонкам на сведение. Я ведь далеко не стар ещё, конечно, но вдруг почувствовал себя безысходно и не менее безвозвратно дряхлым, поняв происходящее со мною, наверное, как предынфарктность.
Она выбрала платье и развернулась так, чтобы, прикинув его на себя, посмотреться в зеркало. Я не знаю, увидела ли она меня в этот миг и после того или нет? — но платье она отбросила на постель и вновь обратилась к шкафу, выбирая другое. Меня тянуло вперёд, я толкал себя назад, силы оказались равновелики, и я потому так и остался на месте. Ей, как и мне, больше всего понравилась короткая твёрдая джинсовая юбчонка ядовито-зелёного колера, застёгивающаяся по переду пуговиц на пять. Нелли выбрала среднее арифметическое, застегнув из них три верхние, и натянула кофточку (не помню — или не знаю? — как такие кофточки, скорее жилетки, у нынешней сопливой молодёжи называются) солнечной желтизны, оставляющую голыми живот, руки и плечи.
Я едва вернулся на место, как в комнату вошли приободрённый Бергер с неопределённо чем-то довольной и озабоченной Анастасией, сразу спросившей, не хотим ли мы ещё кофе, мы не отказались, тем более, что гарантирована была ещё бутылочка так нам понравившегося коньяку, и она оставила нас, пойдя на кухню, тогда Бергер нежданно вдруг прямо на глазах преобразился, довольство сменилось мраком в его лице, и он предупредил:
— Не делай этого.
— Почему? — совершенно не понял я, но он ничего не ответил…
…не успел ответить, вошла Нелли, внеся с собою свежий аромат детского шампуня и музыку из своей комнаты. Почти пританцовывая вокруг нас, она весьма непосредственно спросила:
— Дядя Аркадий, а почему это вы не женитесь на маме? Я бы вас папой называла…
Мужественно глядя в пол, Бергер ответил без сколько-нибудь ощутимого смущения:
— Нелли, ты уже большая девочка, правильно? Ты знаешь, что у меня уже есть семья. Жена и сын. Твой ровесник, между прочим. И, кроме того…
Не успел он толком замяться, дабы найти что-нибудь ещё, как Нелличка остановилась между ним и креслом, в котором раньше сидела Анастасия, и подстегнула, требуя поднятия глаз:
— Кроме того — что?!
— Кроме твоего, прямо скажем, странного желания называть меня папой, нужно ведь ещё кое-что. Да?!
Разговор то ли был давним и повторяющимся, то ли Бергер был готов к нему. Нелли упала в мамино кресло, ловко и невинно продемонстрировав на мгновение белизну трусиков.

молитва нимфы нелли
— А-а, — она протянула жеманно, вполне по-гадски. — что ещё?
— Н-ну-у, хотя бы странное желание твоей мамы назвать меня твоим папой, нет?
— Дя-адя Аркадий! А вот если бы вы с мамой поженились, то я с вашим сыном стали бы братом и сестрой, да?
— Не совсем. Но, в принципе, да.
— А вдруг я влюблюсь в вашего славненького сынишку, и что — нам нельзя будет пожениться?!
— Почему же нельзя?! Вы же не кровные…
Странные порою капризы являет нам жизнь своими невообразимыми сочетаниями обстоятельств, событий, характеров и судеб. Кто б мог подумать, что в этой варварской стране, где первейшей прерогативой красоты выступает глупость, а красота сама отдана в растерзание грубой силе, где казус путают с резусом, а сам он преподносит природе человеческой сюрприз в соединении безрассудства с удачею, одарённости — с подлостью, и доброты — с крайним, просто нестерпимым, уродством, живёт-бывёт прекрасная девушка со страстным сердцем, чистой душой и великим умом?!
— А мы не кровные?!
— Нелли, перестань, пожалуйста, вы, вообще, никакие не брат и сестра. — похоже, Бергеру удалось с собою совладать и даже улыбнуться.
— Да ла-адно! Не нужен мне ваш Арсений… вы маньяк: в вашей семейке все имена начинаются на «Ар». Аркадий, Арнольд, Арсений, а вашего деда, кажется, звали Артуром? Но верх сумасшествия — это имя вашей жены!
Бергер на это вдруг совершенно легкомысленно расхохотался:
— Молодец, Нелька! Я как-то никогда этого не замечал. Надо же!
Они меня заинтриговали.
— Аркадий, а как имя твоей жены?
— Аргентина.
— Вот это имя. — похвалил я. — Серебряная?
— Наверно, а что ещё-то?
Повисла тишина секунд на пятнадцать, после которой коварная и совершенно симпатично наглая девица повторила:
— Вот… я не пойду за вашего Арсения. Замуж я лучше выйду за… — и она произнесла моё имя. — Возьми меня замуж! Пожалуйста, возьми, а?
От необходимости ответить меня избавила Анастасия, вовремя появившаяся на пороге с кофейником и бутылкой коньяку в руках:
— Наглая и бесстыжая де-ви-ца. — она больше с удовольствием констатировала факт, чем выговаривала дочери. — Если не муж, то папа тебе, точно, просто необходим, доченька. Чтобы иногда перетягивать сыромятным ремнём по вертлявой заднице.
— Ой-ёй-ёй! — смешно испугалась Нелли.
Мне, определённо, нравится их манера общения.
— Иди-ка вымой нам чашечки, пожалуйста.
Без какого-нибудь заметного изменения Нелли превратилась в свою пай-составляющую.
— Хорошо, мамочка. — собрала со стола чашки, ещё раз мимоходом… и унеслась, почти ускакала на кухню.
— У вашей дочери, Анастасия, отменное чувство юмора. — я был искренен, про себя изо всех сил клянясь больше не пялиться на ножки маленькой красавицы, это было, правда, легко только в отсутствие оной рядом. — И откуда ж только берутся такие замечательные дети?
— А ты, мол, не знаешь, откуда дети берутся? Спроси у замечательного ребёнка, и она ответит тебе, что дети берутся из капусты.
Честно говоря, не припомню, когда это мы с нею перешли на «ты»?
— Бог миловал. Ангелы не женятся.
— А демоны? — улыбнулась Анастасия как-то особенно, кажется, я начинаю понимать, чем всё это должно закончиться. Что ж, радуйся…
— А демоны — и подавно. — ответил я ей, улыбнувшись со знанием дела.
Странновато, нечего сказать, развернулся наш шутливый разговор благодаря шутнице Нелли.
— А как же Мерлин, он ведь сын инкубуса?
— Так ведь инкубус так и не женился на матери Мерлина. И даже алиментов не заплатил.
— И то верно. — вздохнула хозяйка. — Давай выпьем за знакомство?
Не знаю, нравится ли мне, когда всё происходящее происходит «как надо» — слишком уж вовремя. Вопросы остаются без ответов, ответы не договариваются, а чувства, и без того плохо поддающиеся выражению словами, так и остаются необъяснёнными и непонятными — более даже тем именно, кто эти чувства испытывает и пытается понять, сформулировав, чем посторонним, являющимся свидетелями странного, трудного и безнадёжного процесса. Нелли принесла чашечки и рюмки, осушив пару кофе и выпив четыре коньяка, Бергер засобирался, глянув на часы, Анастасия предложила мне остаться, сказав, что не хочется ей замечательное сегодняшнее хорошее настроение тратить только на себя, и пообещав мне какой-то спонтанный ни к чему меня не обязующий сюрприз.
На столике появились новые угощения, красное вино, водка и лимонад, большой свет был погашен, я — заинтригован, а на столе появился массивный, самое подходящее слово для подобных предметов — «настоящий», канделябр с пирамидой из тринадцати небольших свечей. Нелли тоже осталась за столом, налила себе лимонаду, Анастасии — вина, мне — водки, и подняла бокал:
— С днём рождения, мамочка! Желаю тебе счастья, успехов и удачной реинкарнации.
— Спасибо, дочка.
— Вот это да, предупреждать надо. Присоединяюсь к пожеланиям Неллички. — мы выпили. — А теперь, наверное, тост с меня… Жаль, я не приготовил никакого подарка. Хотя…
Я мысленно обшарил все карманы свои, все подкладки, все манжеты, секреты, где могло б хоть что-нибудь застрять до востребования. Они молчали, и чёрт меня всё-таки дёрнул одной рукой за перстень на пальце другой.
— Настя, я не знаю значения этого перстня. Наверное, это по твоему профилю, так что я его тебе дарю. Точно знаю, что таких перстней больше ни у кого нет.
— Это дорогой подарок. Может, не надо?
— Надо. — сказал я, протягивая ей перстенёк.
— А можно мне, можно мне посмотреть? А?! — Нелли прямо заёрзала в кресле, бывшем ей всё-таки глубоковатым, и, выбираясь из него, вообще скатала юбку, что называется, в трубочку.
И ведь, маленькая соблазнительница, даже и не подумала оправиться. Настя не могла видеть этого, зато видел я, которому это, по всей видимости, и предназначалось.
— Мама, пожалуйста! Подарки не выбирают!
Анастасия улыбнулась:
— Если это окончательное решение…
— Да, Настя, я поздравляю тебя с днём рождения и дарю тебе этот красивый перстенёк, может быть, он особенный, только я ничего не знаю… А не понравится или не подойдёт, отдай его Нелличке.
— Вот здорово! — чтобы девочка не вырвала его из моей руки, пришлось поскорей уронить перстень в её подставленную ладонь.
В свете свечей на детской ладони заигравший как-то особенно, он впервые показался мне не громоздким и аляповатым, а прекрасным и совершенным.
Было то иль нет, сомнений никаких я не испытываю: знаю, было, но мне это весьма неприятно по трём причинам. Первая состоит в том, что абсолютно нежданно я вдруг оказался порабощён чужою волей. Вторая причина не любить это воспоминание заключается в том, что я не могу ответить на вопрос, где это было и когда?! Именно потому, что это не было всего лишь сном. Третья причина стереть память об этом мероприятии обусловлена непониманием, как ни бьюсь над тем уже много-много лет, кто ж я тогда на самом деле?!
— Спасибо. — отказ в глазах Анастасии сменился благодарностью, на губах расцвела скромная и прелестная, как ландыш, улыбка. — Твой подарок бесценен.
Я понял это, разумеется, по-своему, как приглашение по-настоящему войти в дом, или, по меньшей мере, в её жизнь. Второе мне понравилось, а от первого я бы мог и отказаться, жаль только, что первое подают в случаях, подобных нашему, раньше, чем второе. Забавно, Нелли получилась в моей гастрономической прогрессии не то десертом, не то крепким напитком.
— О-БИ-АРГ! — прочитала она с перстня громко по слогам и закричала, заранее восторгаясь своей выдумкой. — Внимание! Внимание! Пам-па-па-пам! Па-пам! Па-па-пам! Отныне ты будешь зваться — Обиарг! Остроглазый и решительный вечерний ангел наблюдения, творящий добро приобщением к высшим таинствам. Годится?
— Годится! — в голос засмеялись мы с Анастасией, и я предложил продолжить игру. — Тогда и вы должны обладать особенными именами, несущими заряды деяний таинственных и знаки покровительств космических.
Настя сама себе выбрала имя — почти сразу:
— Чур, я буду Атилли!
— А я… я… — Нелли запыхалась, придумывая. — Мама, придумай что-нибудь.
Но раньше, быстренько сотворив анаграмму, придумал я:
— А давай я дам тебе имя? Отныне, Нелли, ты будешь — Имайла. Годится?
Анастасия, то есть, конечно, Атилли, спросила:
— А тебе не страшно, Обиарг?!
Я встал и, выпятив грудь колесом, принял красивую позу, изобразил из себя самоуверенность, приклеил к устам дьявольский оскал и произнёс довольно высокомерно довольно бессмысленную, как мне показалось, наспех сочинённую фразу:
— Мне ль, маркизу Десерт’де’Ламур и командору шестидесяти легионов Великой Армии бояться вечеринки с двумя дьявольскими любовницами, опасными только лишь смертным?
Нелли замерла с открытым ртом, видимо, ещё раз убеждаясь в правоте своего недавнего импровизированного выбора меня в мужья себе; а Настя спросила, изящно и убедительно сыграв серьёзность:
— И откуда же у тебя такие познания в этом деле, Обиарг?
— А у тебя, Атилли?! Неужто Повелительница Чёрной Луны не знает собственной биографии?
— Таким бы хлебалом, как у тебя, да медку б похавать! Если б я, понимаешь… – она в этот момент показалась мне просто даже излишне серьёзной актрисой, то ли вдруг, так и не начав игры, прекратившей её, то ль заигравшейся сумасшедшей. — Жаль, что мы с Неллькой моей и впрямь не суккубы. Нам тогда б жилось бы легче, а то ведь, дорогой Обиарг, милый Десерт, возлюбленный де’Ламур, — в голосе её теперь явственно слышалась горечь. — мы всего лишь земные почти смертные потомки одного шаловливого гусара, мимоходом замкнувшего наши жизни и смерти в порочный круг.
В произносимых речах, кроме блестящей актёрской декламации, вдруг загрезилась мне самая что ни на есть настоящая, то есть естественная, экспрессия, неподдельная, истеричная страсть. Имайла, то есть Нелли, то есть… вскочила с ногами на кресло и, став почти на голову выше меня, закричала вмиг повзрослевшим по содержанию, но оставшимся трагически-детским по звучанию своему, голосом:
— Если б нам не приходилось умирать в раз и навсегда установленные двадцать шесть, а, зачиная в тринадцать, рожать в день смерти матери… Подлец, сволочь, негодяй!
Крича в две обезумевшие глотки, обе мои желанные красавицы бросились на меня, царапая и кусая, терзая и исступляясь — исступляя, доведя игру свою до совершенства, такого, что я уже и не верил, что они — дочь и мать. Скорее они были похожи на неуравновешенных в желаниях подруг-единомышленниц, одна значительно младше другой, и их сексуальные заскоки — учительницы и ученицы — мне, определённо, пришлись по вкусу. В жизни к столь экстравагантным и неприличным выходкам я не привык, скажи кто мне про меня такое вот вдохновенное безобразие, мало того, что ни слову не поверю, но и просто удовлетворения потребую, однако, ищу оправдания себе теперь только в том, что это мало было похоже на жизнь, где я к столь экстравагантным и неприличным выходкам не только не привык, но и просто не могу себе представить чего-либо подобного с моим участием…
На следующий день я едва смог найти ту улицу и тот дом, признаюсь, робея, а не привиделось ли мне это в кошмарно-желанном эротическом сне?! — поднимался я по ступеням знакомого подъезда и был удивлён присутствием на двери номера, которого вчера-то ведь не было. Не решившись постучать или позвонить в дверь, странно теперь показавшейся чуждою, я быстро, рискуя сломать ноги или голову, если б упал, сбежал по ступеням на улицу и как вкопанный остановился перед подъездом: подковы не было, как будто не было никогда, и даже следа, обязательно должного было остаться, не было…
Взгляд на окна решимости мне не добавил. Я ретировался, надеясь как-нибудь залучить в спутники Бергера, но тут мне вспомнилось нечаянно, что он чуть ли не именно сегодня уезжает, телефонов-автоматов по пути не было, а если б и попался какой, то какая польза? — вспомнил я, ведь у Бергера нет домашнего телефона! Он сам позвонил мне — с вокзала, так он, по крайней мере, это представил, а доверять ему мне теперь вовсе уж нет никакого резона. Это звучало примерно так, почти без пауз для моих ответов или возражений:
— Это Бергер. Ты полный придурок, я же тебя русским языком предупредил, а ты почему не воспользовался добрым советом?! Нет, конечно, ничего плохого не произошло, просто ты из-за своей похотливости, из-за своей глухо и глубоко загнанной внутрь подсознания просто человеческой развращённости в очередной раз замкнул порочную цепь, в которой сам и закован. В следующий раз тебе просто могут и не назначить куратора, так что, если не поумнеешь, так и будешь висеть, понял? Ничего ты не понял, и не поймёшь, пока не научишься рассуждать логически, пока не научишься соединить во единое целое несоединимые, казалось бы, части и сделать полную картину, такую, чтоб можно было понять, что теперь надо делать, чтобы по-настоящему освободиться, а не так по-идиотски, как умудрился это проделать ты, сперва над тобою долго смеялись, потом начали сожалеть, всё-таки иногда ты был, прямо скажем, хорош. Но, видишь ли, а скоро, похоже, ты это увидишь, насмешка и жалость — ничто по сравнению с твоей перспективой. Ты рискуешь кануть в забвение. Я один из последних, кто заикнулся о тебе, но и моя память не вечна, подумай об этом… И научись играть как подобает… Прощай, как они нарекли тебя на этот раз?! Кажется, Обиарг? Смешно. Прощай!
Я не успел, ровным счётом, ничего понять, я не успел и ему сказать о том, что ничего, совершенно ничего, не понял из этого его, полного настоящей, совсем не книжной, шизофрении, монолога. Я не успел спросить ни точного адреса Неллички и Анастасии, ни того, а куда бы они могли вдруг подеваться? Если, конечно, он знает…
Кстати, храбрости постучаться в эту странную, одновременно знакомую и незнакомую, дверь я набрался только через неделю, не было там ни Насти, ни Неллички, а открыла мне держащая орущего грудного младенца на руках размозглая на весь проход баба с огромными, слезящимися сквозь перевязь грязно-серой шали грудями. Она с трудом стащила с жирного мизинца перстень и, сказав единственное:
— На! — отдала его мне, после чего спешно затворила дверь, явно не желая ни услышать от меня никаких вопросов, ни дать каких-либо объяснений.
Через тринадцать лет моей Нелличке будет уже двадцать шесть, и каким-то страшным и точным, неподвластным моему желанию знанием я знаю, что раньше того мне с нею свидеться не суждено.

© Copyright:  Дмитрий Ценёв, 2008

Метки: , , , , ,

2 коммент. к “«Твои молитвы, нимфа» (Дмитрий Ценев)”

  1. Kami (29 comments) пишет:

    Сильно написано. Спасибо, за знакомство с таким автором.

  2. Алеша Локис (1232 comments) пишет:

    Спасибо и вам, Kami. Рад, что понравилось. Если и вам что-нибудь попадется в сети, не сочтите за труд, киньте ссылочку — действительно достойного не так уж много…

Оставить комментарий или два

Вход на сайт под своим логином, для тех, кто не любит играть в пазлы:)

Вход или Регистрация

.




Не получается отправить? — инструкции


Скрыть объёмистое содержимое можно под тегом [spoiler]

Разрешённые теги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>