Смайлики (повесть)

Этот текст имеет документальную родословную — я даже не стал изменять имя главного героя повести. Имена и фамилии второстепенных персонажей до такой степени второстепенны, что их можно заменить на любые другие без ущерба для содержания. Повесть разбита на 24 маленькие главки: трижды восемь, — читайте…

СМАЙЛИКИ:):(

Коленьке Баландину.
От любящего брата.
Любящего нежно…

1

Взгляд хозяина кабинета выражал ровно то же, что выражал взгляд портрета над его головой: строгость, проницательность и озабоченность. Замначальника управления генерал Козулин был чрезвычайно серьёзен:

— Александр Сергеевич, это дело прошу тебя взять на особый контроль. На карту поставлена не только честь вверенного тебе подразделения, но и всего управления в целом, — генерал перегнулся через стол и положил перед гостем прозрачный пластиковый конверт с документом. — Ознакомься. — И, не дожидаясь реакции собеседника, закончил: — От нас ждут быстрой и качественной работы. Нам поручено… Нам, скажу тебе прямо, оказано доверие! Более того, в текущий исторический момент это политически актуально. Выражаясь профессионально, это тренд! — Козулин вознёс указательный палец ввысь.

— Слушаюсь, Иван Степаныч, — отвечал полковник. — Разрешите идти?

Козулин кивнул и протянул руку для пожатия.

— Работай. О результатах докладывать лично мне. Да! Всё должно выглядеть кристально чисто. Речь идёт о показательном процессе. Будут приглашены СМИ… — с этими словами генерал вынул из кармана мобильный телефон и стал листать список контактов, чтобы доложить кому надо о проделанной работе.

В тот же день полковник Грузнов вызвал к себе майора Дроценко и дал ему указание взять в оперативную разработку гражданина Баландина Николая Михайловича, 1967 года рождения, русского, несудимого…

— Дроценко, полагаю, тебя учить не надо, — многозначительно изрёк он, глядя исподлобья. — Всё проверь. Самым тщательным образом. Дыма без огня не бывает, — полковник протянул майору бумагу в прозрачном конверте и выдержал должностную паузу. — А дым уже виден, Дроценко! Виден сверху, — он указал пальцем на потолок. И, распаляя себя, продолжил: — У нас, можно сказать, под носом педофилы разгуливают… Детей совращают! МАССОВО! Не маскируясь! Точнее, маскируясь. Под маской клоунов… Цирк, блядь! Средь бела дня! Мажут рожи румянами, рисуют рот до ушей и делают с детьми, что хотят!.. (Ебут, как котят, — хотел он продолжить в рифму, но сдержался). — Грузнов цыкнул зубом, и, повернувшись вполоборота, посмотрел на часы, обозначая, что разговор окончен: — Свободен, майор…

— Так… чего? На наркотиках брать его будем? — подобострастно спросил подчинённый, наклоняя туловище и заглядывая в глаза начальству.

— Ты что, блядь, совсем мудак, — скорее утвердительно, нежели вопросительно, сказал Грузнов на удивление спокойно. — Он же растлитель, понимаешь? Пе-до-фил! Статья 135 УК РФ! Попаси этого Баландина… Нарой улики… Возьмём его с поличным. При чём тут наркотики? Диски. С детской порнографией… И держи меня в курсе. Я тебе прессу подгоню. Устроим показательный процесс — это же тренд, блядь! Читал выступление президента? Иди, читай… Только не долго. Сейчас как раз ёлки на носу, материала наберёшь — до дури! Всё. Иди, работай, — уже совсем по-отечески произнёс полковник, отыскивая в памяти телефонный номер замначальника управления.

2

Каждая школа имела свою особенную, неповторимую ауру, которую Коленька ощущал и глазами, и ушами, и носом. Он сейчас ждал директрису, отъехавшую на совещание в РОНО, и просто бродил по зданию, как очарованный странник, совершающий паломничество в своё мальчишеское прошлое. Вскоре он нашёл на чёрной лестнице мешок с макулатурой, и ему пришло в голову, что из неё можно наделать прикольных объявлений о предстоящих концертах. Стащив в учительской толстый красный фломастер, Коленька нарисовал незамысловатые плакатики прямо на страницах использованных школьных тетрадок: большой двухцветный клоун с рожицей в виде смайлика и текстом «КЛОУН-РОМАШКА-КЛОУН-РОМАШКА…» по периметру.

Особенно эффектно смотрелись афиши, где кроме задачек и упражнений, выполненных нетвёрдым детским почерком, стояли жирные красные двойки, сопровождаемые зловещими учительскими комментариями, типа: «Опять не готов к уроку!», «Списывал домашнее задание!» А на одном из них длинная красная тирада занимала почти четверть страницы — она пришлась как раз на наглую клоунскую физиономию, как если бы сам Ромашка покраснел от стыда за то, что «Маша постоянно думает о посторонних вещах! Во время проверочной работы рисовала на ногтях цветочки! Родители вызываются на педсовет 28 октября в 18 часов. Кл. руководитель Герасименко Т. А.»

Клоун изготовил несколько постеров и пошёл развешивать их по этажам. Чтобы не искать кнопки, он без затей крепил листочки на четыре блинчика из жевательной резинки. Вскоре все школьные доски объявлений были охвачены Ромашкиной рекламой — договор с администрацией ещё не был подписан, но это было чистой формальностью: ёлки в этой школе артист проводил уже с прошлого года — и с неизменным успехом, что подтверждалось многочисленными записями в «Книге отзывов», которую он всегда носил с собой.

«Огромное спасибо за Ваш труд! Вы несёте радость маленьким гражданам великой страны! Пусть весёлый смех нашей счастливой детворы будет наградой Вашему щедрому таланту!» — такими словами было исписано больше половины толстой общей тетради в чудесной лимонно-зелёной обложке — Коленька обожал этот цвет, связывая его с ароматом лайма, от горьковатой свежести которого он испытывал неизъяснимое волнение. Когда с афишами было покончено, он ещё раз заглянул в канцелярию, но секретарша сообщила, что директрисы всё ещё нет. Ромашка вновь отправился исследовать притихшие школьные пространства — шёл четвёртый урок. Малая нужда завела клоуна в туалет; он справил её и теперь ждал, пока последняя капля упадёт вниз. Мальчишки обычно трясли своим «краником» — Ромашку всегда забавляло это действо, сочетающее в себе приятное с полезным, ибо приятство его он распознал с самого первого раза, когда потряхивание произвела мама своей нежной рукой.

Школьный туалет с его особым тонким ароматом свежевымытого кафельного пола, туго отжатой мешковины, сохнувшей на горячей батарее, с его щемящей препубертатной тишиной, напоминающей затишье перед грядущим боем, погрузил Ромашку в состояние глубокого транса — такие «минуты забвения» случались у него с самых нежных лет, когда взгляд Коленьки вдруг делался неподвижным, а предметы на его пути становились как будто стеклянными — так что он видел, казалось, сквозь мебель и стены, хотя вряд ли мог сказать, что именно сейчас наблюдает. Очень похожее ощущение Коля Баландин испытывал во время молитвы — разница была лишь в том, что тут его взгляд проникал чрез икону с ликом Николая Чудотворца, стоявшую на книжной полке в тесной «большой комнате» малогабаритной хрущобы на окраине города, затерянного, в свою очередь, на отшибе цивилизации, в недрах российской глубинки…

Из транса клоуна вывел школьный звонок, возвестивший конец урока вместе с началом большой перемены, — и сразу же в коридоре гулко захлопали двери, затопали, зашаркали, застучали шаги, и все внутришкольные объёмы наполнились безудержным детским разноголосьем — Коленька даже вздрогнул, стоя со своим «краником» в правой руке. Он потряс им ещё немножко и вдруг, как бы отвечая на трель звонка, громко хлопнул, надув ртом воздушный шарик из бабл-гама: БЛОМП! — это вышло у него мастерски, если не сказать артистично, так что ошмёток от жвачки даже достиг перегородки туалетной кабинки и прилип к её зелёной поверхности.

Ромашка придавил ошмёточек пальцем, распластав его до маленького кружочка, и неожиданно понял, что это глаз. Оторвав от горячего массива ещё шматок, Коленька прилепил рядом второй глаз, положив тем самым начало производству настенных смайликов из жевательной резинки. Третий кусочек, раскатанный в колбаску, он превратил в дугу улыбки, и она засветилась в лицо всем мальчикам, которые в будущем придут сюда пописать, — не хватало только окружности, обводящей эту смеющуюся рожицу. Недолго думая, расшалившийся клоун выплюнул на ладонь остатки жвачки и раскатал её в длинный жгут, которому предстояло стать овалом лица, — для чего нужно было замкнуть окружность, соединив концы ещё тёплой заготовки.

Безусловно, ловкие Ромашкины пальцы могли проделать эту операцию на весу, но при этом был бы обижен один очень важный орган, который уже подавал сигналы, заявляя о желании быть причастным к настенному символу радости — кроме рта и пальцев клоуна, его маленький, но гордый «краник» ясно демонстрировал, что он тоже хочет. Ромашка, затаив дыхание, обернул эластичной резиновой колбаской свой пенис, как если бы имел целью определить размер отверстия, потребного для его вложения, — так закройщик снимает мерку, обвёртывая ленту портновского метра вокруг бедра юной прелестницы, по-хозяйски орудуя ладонями в её горячей промежности, — и начал склеивать концы жгутика, наложив их друг на друга и придавливая пальцами к своему горячему стерженьку, который приветливо отозвался на манипуляции.

Для выравнивания толщины заготовки по всей длине окружности Ромашка некоторое время покатал изделие вдоль своего твёрдого уже шаблона от корня к головке и обратно — так опытная хозяйка раскатывает тесто на разделочной доске, когда собирается соорудить из него какой-нибудь кренделёк. Вскоре резиновое колечко было окончательно готово, но, надо признаться, клоун расстался с ним не без сожаления: раскатывание увлекло его, как, наверно, затягивает процесс формообразования всякого мастера — скажем, гончара, уточняющего линию будущей вазы не просто неторопливо, но нарочито медлительно, как бы дразня и материал, и инструмент, и несостоявшуюся ещё форму — все составляющие этого Божественного процесса — будто бы отдаляя результат и даже, допускаю, относясь к этому результату немного свысока, с некоторой снобистской надменностью, ибо для Творца дорожка к цели превыше финишной черты, за которой всегда — разочарование…

3

Когда Коленька открыл дверь в туалетный предбанник, где уже кипела жизнь большой перемены, вослед ему с зелёной стенки над унитазом широко улыбался объёмный белый смайлик, благоухавший мятной свежестью, и только его автор знал, чему равен диаметр этого общеизвестного круглого знака.

В дальнейшем Ромашка нередко варьировал графику изображения: если, например, делать смайлик из двух бабл-гамов, то жвачной массы хватало ещё и на шесть лучей вокруг рожицы — ушки, ручки, ножки — такая адденда превращала рядовой смайлик в персональный клоунский символ, своего рода товарный знак, являющий собой улыбающийся цветок о шести лепестках. Такие «ромашки» появились вскоре во многих школах города, где клоун бывал с предложениями Новогодних концертов, — причём не только в туалетах для мальчиков, но иной раз в самых неожиданных местах: в вестибюле под главными школьными часами, на официальной вывеске при входе в школу — тут художник находчиво использовал в качестве овала лица окружность буквы О — и даже, страшно сказать, в туалете для девочек.

Чтобы дети точно знали, кому принадлежит символический шестилепестковый цветок с улыбкой в сердцевине, артист теперь обязательно ставил свой знак на самодельных афишах, извещавших о датах его представлений: большой двухцветный клоун во весь лист, дата и время концерта в левом верхнем углу, лучистый смайлик в правом верхнем и текстовая рамка вокруг всего этого: «КЛОУН-РОМАШКА-КЛОУН-РОМАШКА…» Коля Баландин намалевал десятки таких постеров, утилизируя бесплатное сырьё, — из каждой подшефной школы он непременно прихватывал мешок старых тетрадей, которые расшивал, превращая в листы А-четвёртого формата. Эти заготовки не имели дат — они служили своеобразными визитками клоуна, которые он щедро лепил по всему городу, используя в качестве рекламоносителей детские горки, качели, грибки, заборы, а то и просто столбы, если мимо пролегала тропа, ведущая в школу или детский садик.

На расклейку рекламы Ромашка выходил ранним утром, ещё затемно, когда лишь редкие хлебные фургоны время от времени нарушали тишину пустынных улиц своим неторопливым тарахтением, и к шести часам уже возвращался домой, чтобы ухватить у суток самый сладкий десерт — восхитительный профитроль восходящего солнца — и полакомиться им в тёплой постельке. Эти часы утреннего сна под щебет птиц и гомон детских голосов дарили Коленьке чудесные сновидения — настоящие ангельские грёзы, превращавшие его в десятилетнего мальчика, не ведающего секретов договорных отношений и не подозревающего даже, что есть люди-Заказчики и люди-Исполнители, но различающего зато среди окружающих: людей-Слепцов и людей-Поводырей, людей-Зрителей и людей-Клоунов.

Коленьке часто снились такие же, как он, маленькие девочки — они бегали за ним, ловили, пятнали, загоняли на тихую лесную полянку, покрытую белым ковром из полевых ромашек, окружали тесным хороводом, пели смешные детские заклинания, от которых он, околдованный, превращался в неподвижное дерево — обычно в дикую яблоньку с растопыренными руками-ветвями — они же всей гурьбой взбирались на него, пристраиваясь кто на голове, кто на плече, кто просто повисая на шее или руках, — до тех пор, пока он не заваливался под их тяжестью на мягкую ромашковую подстилку, обращая могучее «плодовое дерево» в кучу-малу, где можно было украдкой отведать пьянящего «яблочного» сока…

На этом месте Ромашка чаще всего просыпался — полуденное солнце ласковыми лучами щекотало ему ресницы, а его чуткий слух улавливал, как где-то вдалеке вслед за трелью звонка, возвестившего большую перемену, из школьных дверей с визгом выбегают малыши.

4

Следить за клоуном было одно удовольствие — не работа, а просто праздник какой-то: подозреваемый не спешил, не оглядывался, не проверял за собой «хвоста», был весел до развязности, напевал песенки, здоровался с прохожими — нередко за руку и даже в обнимку — а иногда вдруг останавливался и подолгу что-нибудь рассматривал: то витрину, то машину, то облупленную штукатурку брандмауэра, а то просто бегущие по небу облака — задрав голову кверху и широко раскрыв глаза. Кроме того, на нём была неизменная ярко-зелёная куртка, вся усыпанная улыбающимися смайликами, — их детали артист выкроил из белых лайковых ботфортов, найденных на мусорке, и собственноручно пристрочил толстыми цветными нитками — нарочито грубо и через край.

Вдобавок ко всему, регулярным Ромашкиным аксессуаром была огромная спортивная сумка вызывающе яркого мандаринового цвета, в которую легко мог вместиться небольшой ребёнок, ростом около метра или даже покрупнее, если бы поджал под себя ножки. Так что потерять такого «клиента» в потоке нормальных серых граждан было просто немыслимо.

Оперативные отчёты по объекту «Ромашка», подозреваемого в деяниях, предусмотренных ст. 135 УК РФ, содержали скупые милицейские формулировки следующего содержания:

«…вышел из квартиры по месту проживания в 14.45. При себе оранжевая сумка, полупустая. Одет в зеленую куртку с белыми значками. Проходными дворами двигался мимо домов 36, 34, 32 по ул. Щепкина, далее вдоль ул. Манежной по нечетной стороне дворовыми территориями, пересек ул. Корейскую, далее продолжал движение в восточном направлении по Корейскому пер., свернул во дворы, не доходя до д. №6, перешел ул. Крылова вне зоны пешеходного перехода, пересек жилой квартал, вышел на Медицинскую ул., далее двигался на север проходными дворами до пр. Гагарина, где зашел в магазин «Импульс», расположенный в д. №50. Там приобрел электронную игрушку «Сова» со светящимися (в режиме мигания) глазами по цене 285 р. 50 к. в количестве 1 (одной) штуки, волшебные палочки светодиодные по цене 42 р. в количестве 20 (двадцати) штук, изоленту синюю по цене 18 р. в количестве 2 (двух) штук, скрепки канцелярские по цене 24 р. 95 к. за упаковку в количестве 1 (одной) упаковки, фломастеры цветные «РАДУГА-СОЮЗ» по цене 72 р. за комплект из 4 (четырех) штук в количестве 3 (трех) комплектов — итого на общую сумму 1402 р. 45 к. (одна тысяча четыреста два рубля сорок пять копеек).

После чего объект двигался по пр. Гагарина, дошел до автобусной остановки, сел в автобус №14, на котором доехал до ср. школы №135 по адресу ул. Корейская, д. 22, зашел в здание школы, где пробыл 2 ч. 15 мин., после чего двигался в восточном направлении, пересек лесопарковую зону «Щелковский хутор» и вышел к Горбатовской ул., где между дд. 2 и 4, катался на детской ледяной горке в течение 45 мин., беседовал с детьми 7-12 лет в присутствии взрослых (интересовался, много ли задают уроков и сколько времени уходит на приготовление домашних заданий, загадывал загадки). Затем попрощался, покинул детскую площадку и пересек ул. Горбатовскую вне зоны пешеходного перехода. Далее двигался проходными дворами вдоль ул. Сухореченской. Около дд. 7, 9 по ул. Сухореченской объект вступил в контакт с мужчиной, на вид 60-65 лет и разговаривал с ним около 10 мин. Впоследствии установлено, что контактер — Сидоров Василий Васильевич, 1947 г. рождения, лицо БОМЖ, которое сообщило, что знакомо с объектом около 5 лет. Баландин иногда выменивает у Сидорова на табачные изделия различные вещи, найденные Сидоровым в контейнерах бытовых отходов.

В частности, летом 2008 года он передал (с его слов) Баландину примерно 20-30 книг философского, религиозного и медицинского содержания, около 10 кукол (одетых и обнаженных) и других игрушек для дошкольного и младшего школьного возраста, а также старые детские вещи (платья, колготки, белье). Во время последней встречи Баландин спрашивал, есть ли что-нибудь для обмена, и проявлял интерес к магнитам из старых электромоторов и генераторов, которых у Сидорова не оказалось, но он обещал достать их у знакомого электрика Петрова…»

5

Ромашка пешком добрался до универсама, в котором намеревался не только отовариться, но и перекусить. При входе он сдал свою клоунскую сумку в камеру хранения, обзавёлся дребезжащей тележкой и благополучно преодолел фейс-энд-боди-контроль в лице двух форменно бритых охранника, немигающими глазами сопровождавших посетителей так, что каждый ощущал себя подвергшимся паспортному контролю, таможенному досмотру и флюорографии одновременно.

Не оглядываясь, дабы не портить себе настроение от их подозрительных взглядов, Коленька прямиком направился в свой любимый плодоовощной отдел. Там он загрузил в тележку сетку картошки, пакетик лука, мешочек морковки, три упаковки яблок и подъехал к бочонкам с квашеной капустой. Вдумчиво попробовав все три сорта соления на вкус, клоун выбрал «салатную» и нагрузил с полкилограмма в пластиковый контейнер. Взвесив покупку, он приклеил ценник и двинулся дальше. У орехового развала Ромашка насыпал понемногу — сколько мог съесть зараз — очищенных грецких, миндаля и солёных фисташков, взвесил их — чтобы не вызывать подозрения — и точным движением жонглёра отправил «покупки» в тележку. Оплачивать орехи клоун не собирался — это была часть его обеда, которую он просто сгрызал, гуляя по супермаркету, проковыряв дырки в ореховых кульках.

Подобным образом Ромашка поступал с курагой, черносливом, изюмом, деликатесными импортными сырами и прочей недешёвой экзотикой, которая была ему не по карману. Вообще, Коленька предпочитал вегетарианскую пищу — во всяком случае, дармовую — и лишь однажды уступил нежданно нахлынувшей на него страсти, когда слопал сто грамм сырокопчёного мяса, соблазнившего его тончайшим слоем подкожного жирка и влажной «слёзкой», блестевшей на смугло-розовом срезе яства. Испытав от этого вожделение не только гастрономического свойства, Ромашка впоследствии укорял себя за тройной грех: украл, прелюбодействовал да вдобавок совершил вышеперечисленное во время Великого поста — съел скоромное…

На подъезде к кассам клоун освободил тележку от части груза, оставив в ней только жизненно необходимое: немудрёные овощи, хлеб, масло и крупы, — рублей на триста, не более. Всё прочее, чем Ромашка живописно наполнял свою «покупательскую корзинку», являло собой бутафорию, клоунский антураж, необходимый артисту, чтобы не вызывать подозрений в его покупательной способности, если не сказать полноценности, под прикрытием которой можно было не только отведать вкусностей, но и запастись некоторым количеством излишеств, а именно, жевательной резинкой, освобождённой от сигнальной «противоугонной» упаковки и пересыпанной в кулёк с фасолью, — дома, разумеется, приходилось тщательно перебирать фасоль, отделяя глотательное от жевательного, а также и вовсе несъедобного, поскольку в фасоли завсегда попадалась мелкая речная галька.

Хищением жвачки Ромашка мучился более всего, ибо она плохо укладывалось в его глобальную стратегию оптимизации затрат на собственные телесные нужды, и в тёплое время года Коленька пробовал найти ей замену в еловых почках, застывшей смоле и иных природных ресурсах. Однако эти продукты не годились для изготовления настенных смайликов, в то время как жвачка служила отличным сырьём для этой благородной цели, трансформируясь из объекта материального потребления в духовную ценность, несущую людям радость. По крайней мере, людям маленьким.

6

Информацию на Баландина собрали быстро, буквально за несколько рабочих дней: родился, крестился, средняя школа, монастырь. Затем вынужденное увольнение из послушников по семейным обстоятельствам, в связи с необходимостью ухода за больной матерью. Коленькин отец не имел обеих ног — оторвало немецким фугасом в сорок четвёртом, и после скитаний по госпиталям Ромашкин батя вернулся домой с двумя короткими гладкими культями в мае сорок пятого — как победитель…

В тот год ему стукнуло девятнадцать, и он, безногий, заочно окончил педагогический институт по специальности «Черчение и рисование». Учитель-инвалид не был редкостью в безмужичье послевоенное время — его боготворила вся школа. Но по прошествии времени, когда тридцатилетний «худграф», как за глаза называли старшего Баландина, закрутил головокружительный роман с хорошенькой восьмиклассницей Машей Фаворской, скандала избежать не удалось. «Зачем ты пудришь мозги девочке?!» — орал директор, тоже, кстати, инвалид — контуженный, и тоже фугасом. «Я на ней женюсь», — тихо ответил учитель.

Однако Машины родители поставили условие: замуж только с высшим образованием. Пришлось отложить свадьбу — несколько лет они встречались тайком: девочка окончила десятилетку и заочно училась в педагогическом, исполняя обязанности старшей пионервожатой в своей же школе. Только в шестьдесят первом, когда Маша была уже старшекурсницей, свадьбу сыграли. Через год у них родился первенец — Ромашкин старший брат Алёша, а через шесть лет и сам Николай.

Мальчишки росли добрыми и смышлёными, но совершенно не похожими друг на друга: Алёшенька был серьёзен и усидчив, Коленька — смешлив и непоседлив; старший унаследовал верный глаз и точную руку отца, в то время как младший — мягкий нрав и собачью преданность матери. Жили бедно, но дружно. Двери Баландинского дома были открыты для всех — ученики бывшие и настоящие находили здесь что-то неуловимо притягательное. Машенька, теперь уже Баландина, вела хозяйство и репетиторствовала по русскому и литературе; её муж-инвалид так и остался простым учителем до самой пенсии.

Старший сын, Алёша окончил школу и готовился поступать на сценарный факультет ВГИКа — он писал стихи и прозу — но с первого раза не прошёл по конкурсу, а тут подоспел призывной возраст. Получив повестку, Алёша пошёл в военкомат, пробыл там целый день, а вечером вернулся весь серый и, не поужинав, лёг спать — на вопросы не отвечал и даже в глаза не смотрел. Пару дней он ни с кем не разговаривал, а на третий — исчез, оставив на пианино письмо, в котором просил у родителей прощения.

«…Я не дезертир и не трус, — писал он. — Но я должен сохранить себя таким, каким воспитали меня вы. Не знаю, почему я это должен, но я так чувствую. Советская Армия сделает из меня другого человека — по шаблону Устава. Если вы хотите видеть во мне сына, а не манекен в военной форме, вы меня поймёте. Поймёте и простите. Я ухожу. Ухожу в другую жизнь, где нет места принуждению, хамству и страху.
Не плачьте обо мне. Я знаю, вы меня любите, и буду достоин вашей любви. Скажите всем, что я уехал в Москву. Или в Ленинград — не важно. Писем не ждите. Я должен заботиться о собственной безопасности. Всё будет хорошо. Алёша.
P.S. Очень прошу, не отправляйте в армию Коленьку. Он не такой крепкий, как я. Тем более может сломаться…»

О Ромашкином старшем брате в городе говорили потом всякое. Болтали, будто бы видели его, обросшего, меж схимников северного монастыря — то ли на Валааме, то ли на Соловках. По другой версии, Алёшка Баландин подался в рок-музыканты — пишет песни и выступает с какой-то рок-группой, не то ленинградской, не то новосибирской, но очень похожий парень — тоже, кстати, сильно обросший — был замечен на гастролях в одном из уральских городков. Ещё ходил и вовсе странный слух, будто бы Алёша отбыл на Тибет, где сменил фамилию на какую-то китайскую, типа Ли или Ло.

Конечно, ни одна из этих версий не выглядела достаточно достоверной — в застойные восьмидесятые на полуночных кухонных посиделках можно было наслушаться такого, что голова с утра была просто чугунная. Ромашка тем временем кое-как получил аттестат, не имея склонностей ни к точным наукам, ни к гуманитарным. Единственный талант, которым обладал младшенький Баландин, был решительно несерьёзен: он умел смешить окружающих. Причём чем народу вокруг собиралось больше, тем ярче проявлялась эта его способность: из ничего творить смех. Смехотворный талант, безусловно, — но всё же талант.

Лет в пятнадцать Коленька увлёкся фокусами и жонглированием: он часами подкидывал в воздух яблоки, апельсины, мячики, книжки — любые предметы, которые можно было бросать и ловить, и даже те, которые бросать и ловить не принято. Зимой Ромашка жонглировал снежками, летом — камушками, в школьной раздевалке — сменной обувью, на дежурстве в столовой — варёными яйцами, а как-то раз в живом уголке кабинета биологии он продемонстрировал настоящий цирковой номер, жонглируя сразу пятью хомячками, — под оглушительный визг девчонок и одобрительный свист мальчишек.

Ловкость рук, однако, это одно, но совсем другое то, что Коленька при этом сохранял абсолютно дурацкое выражение лица — немножко удивлённое, немножко наивное — некую клоунскую улыбку, вызывавшую у присутствующих если не смех, то сочувствие. Но чаще всего — и то, и другое вместе. Этим, несомненно, прорастало его актёрское дарование, природа которого непостижима, ибо всегда непонятно, что завораживает вас в человеческой мимике и пластике, равно как и трудно сказать, что здесь врождённое, а что благоприобретённое. Понятное дело, в школе Коля Баландин с этим своим талантом прослыл лоботрясом, его дотянули до выпуска из уважения к отцу-инвалиду, но о продолжении образования не было даже речи: страна находилась аккурат в апогее брежневского застоя, когда ценилось совсем иное выражение лица — умное, преданное и целеустремлённое, как на фанерных стендах, озаглавленных «ПОЛИТБЮРО ЦК КПСС».

Памятуя о наказе старшего сына и пользуясь личными связями, Ромашкина мама положила Коленьку на медобследование, по итогам которого у него был обнаружен целый букет недугов, несовместимых с воинской службой. Это обошлось семье Баландиных в полторы тысячи дореформенных рублей, составлявших примерно годовой доход среднего инженера, — почти все накопления, сделанные ими за годы совместной жизни. Но кто знает, быть может, это была цена Ромашкиной жизни, — ибо двоих его одноклассников родителям вернули в цинковых гробах авиарейсом из Афганистана — тем самым, что назывался «ГРУЗ 200».

Казалось бы, судьба подостлала здесь Коленьке добрый воз соломы и давала возможность определиться со своей будущей жизнью. Но именно тут, в момент мягкого приземления на соломку, Ромашка получил такой удар от судьбы — копытом в сердце — оправиться от которого не смог потом очень долго. И неизвестно, смог ли вообще. Освобождение младшего Баландина от армии означало для него спасение только с одной стороны. Другой же стороной выпавшего счастливого билета — белого, как известно, цвета — стал его чёрный оборот: в глазах своих товарищей Ромашка стал «неполноценным психом» — шутом-полудурком уже с медицинской справкой.

И ладно бы мальчишки, но таковым Коленька предстал теперь перед девочками, и в частности, одноклассницей Аней Веткиной, в которую был влюблён, причём не безнадёжно: она отвечала ему взаимностью, пока он был «нормальным», как все. Теперь же, когда их друзья ушли служить, компания распалась, и Аня стала избегать его, как прокажённого, а через полгода и вовсе вышла замуж за демобилизовавшегося сына маминой подруги, изменив нежную девичью фамилию — Веткина — на страшноватую мужнину — Сугоева. Сказать, что Ромашку это расстроило, — ничего не сказать. Коленька две недели лежал без движения, не ел, не пил, а если и пил, то такую гадость, от которой потом тошнило зелёным и чёрным. Из депрессии его вывел местный священник, отец Павел, старый знакомый Ромашкиных родителей, крестивший в своё время обоих мальчиков. По его настоянию Коленьку и определили в мужской монастырь — тот, что на берегу реки Оки.

7

Монастырская жизнь чудесным образом поглотила Ромашку целиком: он медитативно читал молитвы, пел псалмы, выполнял послушания, словом, отдал себя тому содержанию, которое требует полного смирения, так что, возможно, с такой же покорностью Коленька читал бы воинский Устав, пел строевые песни и отрабатывал наряды, когда судьбе было бы угодно призвать его не в обитель, а на армейскую службу после отбраковки любимой девушкой, — настолько парализована была тогда его воля, лишённая единственно верного стимула — любви.

Вокруг заунывно и монотонно талдычили о любви к Богу и занимали себя самоотверженным доказательством этой любви — Коленьке было всё равно. Вместе с тающим в памяти ликом Ани Веткиной он как будто утратил некий внутренний орган, наполняющий кровь радостной силой, и на месте этого органа теперь чернела страшная воронка, которую надо было обходить стороной, чтобы ненароком не оступиться. Со временем эта сосущее место стало подзарастать, образуя на поверхности зыбкую трясинку, связавшуюся в Ромашкиной душе с девичьим коварством и примитивной женской практичностью — атрибутами земной житейской науки, которая нередко передаётся от матерей по наследству дочерям, в качестве приданого.

Для Ромашки же это болотце стало безусловной приметой заурядной бабьей хитрости — места ненадёжного и даже опасного, где если и не провалишься в хлипкую топь, то уж непременно порежешься острой осокой или нанюхаешься какого-нибудь болиголова. Вместе с этим в Коленьке жила сладкая тоска по нежным полевым цветам, незабудкам, которых ещё не сразу и разглядишь среди простой травы, — эти цветы были словно дети, которые растут сами по себе, под солнцем, ветрами, дождями и до которых садоводам нет никакого дела. Такие простые дети даже снились, бывало, послушнику Николаю в его тихой монастырской келье: он играл с ними в догонялки, показывал разные фокусы и даже носил на руках по вольным летним лужайкам, поросшим белой ромашкой. Быть может, таким образом просыпалась заиндевелая душа Коленьки, обращаясь в своё доветкинское — предшествовавшее Ане Веткиной — деревенское прошлое, когда десяти- двенадцатилетним мальчиком коротал он свои каникулы в беззаботных летних ссылках у бабушки с дедушкой: рубленая изба, русская печь, чёрный потолок, низенькие оконца в тюлевых занавесках и восьмилетняя соседская девчушка Надя, прибегавшая по сто раз на дню, стоило братьям Баландиным показаться на местном горизонте в один из светлых июньских вечеров.

Коленька давно уж и позабыл обстоятельства тех первых детских нежностей: однажды, например, они с Наденькой заснули в обнимку после обеда на сеновале — она была в длинном светлом платье, перешитом из мамкиного — и когда он, ласково расцепив на своей шее её ручонки, встал в туалет, то с изумлением увидел, что подол Надиного платья задрался до самого пояса, и на девочке нет больше ничего — даже трусиков: беленькая детская попка доверчиво открылась его мальчишескому взору… Коленька, быть может, и забыл. Но душа его помнила. Помнила и светилась надеждой, что земное счастье возможно. И что любовь его бегает лесными тропинками, играя с ним в пятнашки, падает навзничь на земляничных пригорках, ловя губами маленькие алые ягодки, готовые растаять на языке, даруя нёбу душистую мякоть.

Прошло несколько лет Ромашкиной монастырской жизни, и вот уже будущий инок Николай, выполняя послушание по колке дров, лихо жонглировал колотыми берёзовыми полешками, неуловимым движением посылая их в сторону, где они послушно складывались в аккуратную поленицу, — Коленька, казалось, воскрес, превращаясь из заживо обречённых снова в местного шута, клоуна-затейника с дурацким, но добрым выражением лица. Батюшка Павел был даже несколько озадачен: не нравилось ему преображение насельника Николая, не та прекрасная грусть осеняла ныне его одухотворённый прежде лик, как будто бесовский огонёк зажёгся в глазах рядового послушника Баландина. Претензий, впрочем, он к нему не выказал — лишь поглядывал на своего подопечного искоса да исподлобья. Но вздохнул с облегчением, когда Ромашкин отец обратился к нему с нижайшей просьбой: верните нам Коленьку — жена слегла, и без сына теперь не справиться, никак уже теперь нам без сына!..

Пока Ромашка улаживал увольнение из монастыря, отрабатывая большое «дембельское» послушание, мать увезли по скорой: открылось внутреннее кровотечение. На следующее утро отец Павел выдал бывшему уже послушнику документы вкупе с денежным довольствием в размере трёх тысяч рублей и осенил крестом, пожелав служить Господу в свету — верой и правдой.

8

Сын вернулся в осиротевшую без мамки квартиру к осунувшемуся от горя отцу — тот знал, что обратного пути Машеньке уже нет: CANCER… — было начертано неразборчивой врачебной скорописью в направлении на госпитализацию, но для него эта латинская вокабула казалась высеченной маюскулом на гранитной плите — этот роковой диагноз обжалованию не подлежал. А подлежал неукоснительному исполнению в течение полугода со дня опубликования — это стало известно со слов лечащего врача, и было возможно лишь уменьшить страдания мученицы Марии в оставшиеся ей дни.

В больницу отец с сыном ходили по очереди, как на работу: день дежурил один, день — другой. Пришлось освоить не только санитарское ремесло, но и сестринское, — медперсонала в клинике катастрофически не хватало. А мама временами стонала от боли так, что без пантопона было уже не обойтись: метастазы рвали её внутренности. Ромашка научился колоть внутривенно — дежурная сестра Валя ему доверяла и требовала только возвращать вместе со стерилизатором пустую ампулу: препараты морфинной группы проходили по журналу строгой отчётности.

Мария лежала в палате смертников уже больше месяца. Стоял головокружительный апрель с его прозрачным утренним маревом, щебетаньем, карканьем, пароходными гудками и ослепительным солнцем, играющим бликами на высокой воде. Коленька в тот день опоздал, пришёл уже в одиннадцатом часу, поэтому торопился убраться и покормить маму до утреннего обхода. На тумбочке стояла тарелка с остывшим больничным завтраком: бледно-серый осклизлый ком перловки, напоминавший удалённую раковую опухоль, — как препарат для демонстрации студентам по онкохирургии. Есть это мама, как обычно, отказалась. Последнее время она была совсем плоха: говорила очень тихо и не всегда внятно, но сегодня как будто даже лучше, чем всю последнюю неделю.

— Очень больно, — произнесла она отчётливо, глядя прямо в глаза Коленьке, и улыбнулась. — Утром укол… Валя сделала. Но совсем не помог… — Я с ней поговорю, попрошу ещё один, — пообещал Ромашка, беря мать за руку. — Ты пописала? — Она молча кивнула. — Давай сейчас покушаем. Я принёс детское пюре, яблоко с черносливом, хочешь? — Та помотала головой: — Нет. Можно, я потом, на обед? — И, не дожидаясь ответа, сказала: — Сходи к Вале…

Ромашка вышел из палаты, нашёл сестру и практически без слов, используя мимику, жест и позу, донёс до неё свою просьбу: помоги, боль невозможная! Та, сильно артикулируя, но почти беззвучно ответила:

— Коля, морфетиков нету, все кончились! Заведующий сказал колоть транквилизаторы! Блять!

Тот, ошарашенный, припал к стене — холодной щербатой стене больничного коридора: как же так?! Это ж всё равно, что резать по живому! Хуже: делать полостную операцию без наркоза! А вместо скальпеля взять зубило! Ох, тошненько! Тошненько, тошненько…

Он пробегал по городу полдня в поисках наркотика, тряся рецептом перед непроницаемыми стёклами аптечных павильонов. Нужные препараты найти удалось, но только из-под прилавка и за большие деньги. Денег не было. За последний год Баландины исчерпали последние запасы, даже набрали долгов. Потом продали деревенский дом, оставшийся в наследство от бабушки с дедушкой. Потом обручальные кольца. И, наконец, иконы. Пришёл капец, звездец и трындец. Блять! Ромашка вернулся в клинику. Та же лестница. Коридор. Палата. Тумбочка. Ком перловки. Кровать. Мать.

Она лежала с открытыми глазами. Худая. Серая. Страшная. Его мать. Она плакала. Почти беззвучно. Почти. Только подвывала, как раненая собака. Увидела сына.

— Коень… Коенька… Неагу… Пааги… Коенька…

Коридор. Пост. Сестра Валя.

— Вскипяти шприц. Я уколю. — Достал? — Угу.

Когда он пришёл к матери со стерилизатором, она была без сознания. Болевой шок. Через минуту открыла глаза: — Коень…

Рука. Локоть. Жгут. Взгляд. Надежда. Благодарность. Слёзы. Она поняла?

Ромашка сделал ей инъекцию в вену: три кубика воздуха. Спёртого больничного воздуха, которым мать задыхалась уже и без этого укола.

Через несколько минут всё было кончено. Пока мама была в агонии, Коленька взял двумя руками её голову и прижал к груди. Как маленькую.

Марию не вскрывали. Баландины подписали бумагу с просьбой не производить патологоанатомическое исследование. Всем и так было всё ясно: CANCER.

Метки: , , , , , , , , ,

3 коммент. к “Смайлики (повесть)”

  1. Kami (29 comments) пишет:

    Алеша, Вы….. немножко жестковато берете. Не находите ? Не все имеют возможность купить наркотик в целях анестезии. Просто, имейте это в виду…

  2. Алеша Локис (1245 comments) пишет:

    Да нет, Kami. Здесь речь о случае, когда для применения наркотика есть все показания и рецепты. А вот лекарства нет… Но я поправлю, спасибо…

  3. Михаил (6 comments) пишет:

    Автобиографично незаконченно

Оставить комментарий или два

Вход на сайт под своим логином, для тех, кто не любит играть в пазлы:)

Вход или Регистрация

.




Не получается отправить? — инструкции


Скрыть объёмистое содержимое можно под тегом [spoiler]

Разрешённые теги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>