Смайлики (продолжение)

smailiki023

9

К своим сорока годам Коленька Баландин сделался взрослым не совсем вполне. Роста он был невеликого, возраста на вид неопределённого, походку имел расхлябанную, повадку странную: он то озирался по сторонам, как бы кого-то ища или к чему-то прислушиваясь, то самоуглублялся до такой степени, что пугал встречных неподвижным взглядом, при этом ступая куда придётся, не замечая луж, собачьих кучек и приоткрытых люков; а то подымал взор к небу и самозабвенно «считал ворон» — как некогда выражались Ромашкины школьные учителя. По всему было видно, что человек он какой-то не установившийся, покуда бесхребетный — такого назвали бы, пожалуй что, размазнёй — извиняя сей изъян разве что мальчику-подростку, не нюхавшему пороха, — читай: не принявшему присяги и не познавшему брутальной казарменной законности.

И кто только ни пытался Коленьку охребетить: детский сад, школа, двор, — да всё без толку. Веткинская катастрофа и годы монастырского послушничества тоже не причастили мальчика к славному отряду позвоночных — он остался тем же блаженным, только с неизбывной печалью во взгляде, натурально напоминая теперь юродивого. Обитель же божья лишь добавила ему аккуратности да любви к уединению, имеющую начало в совсем не детской самодостаточности и совсем детской мечтательности: временами он впадал в состояние сказочного полёта и буквально грезил наяву. При этом глаза его становились удивлёнными и светлыми, точь-в-точь как у маленького мальчика, завороженного выступлением бродячего цирка, а губы шевелились, шепча что-то нечленораздельно восторженное.

Сторонний наблюдатель, пожалуй, лишь развёл бы руками, не понимая, как такой человек ориентируется во времени и пространстве, — тем не менее, Ромашка имел свою систему координат, простую и зримую. Его клоунский календарь был представлен в сознании как разворот школьного дневника с понедельником в левом верхнем углу и субботой в правом нижнем: все предстоящие события будущей недели Коленька заносил на нужный день и час, подобно расписанию уроков и домашним заданиям — с номерами параграфов и пометками типа «выучить наизусть» или «не забыть чистую тетрадь». Верхнее поле служило для дел, которыми надо было заняться в принципе, не в конкретный день и час, а вообще — там можно было встретить, например, такое: «сценарий концерта!», «ремонт ресивера!» и даже «к зубному!» — эти записи он делал красными учительскими чернилами, снабжал восклицательными знаками и даже обводил в рамочки.

Бывали периоды, когда Коленька реализовывал этот свой органайзер на бумаге, — тогда он пришпиливал от руки расчерченный лист на боковину книжного шкафа возле письменного стола и пользовался им как шпаргалкой. Туда же заносились номера телефонов, имена, адреса, денежные суммы. Таким образом, Ромашка смотрел на текущее время через призму школьного дневника, и случались в его жизни дни, когда какая-нибудь злополучная среда омрачалась жирной тёмно-фиолетовой кляксой с последующим кроваво-красным замечанием: «Потерял бумажник с деньгами и документами!»

Такая визуализация календарного времени имела одну особенность, которую сам Коленька поначалу даже не осознавал: на развороте школьного дневника отсутствовал последний день недели, воскресенье. Три первых дня шли один за другим по левую руку, три вторых — по правую, левое с правым было хорошо уравновешено, но седьмой день напрочь выпадал из этой стройной симметрии, норовя пристроиться где-то между субботой текущей недели и понедельником следующей, — однако меж ними была лишь толщина бумажного листа — которую правильнее было бы назвать тоньшиной! — начисто лишённая площади.

И это было ужасно несправедливо, ибо подразумевало ущемление нашего чудесного школьного воскресенья — его уплощение до тоньшины бумаги, — таким образом, видимая стройность школьно-дневниковой модели времени была только иллюзией. Коленьку подсознательно мучила её ущербность — он как бы силился заглянуть в практически нулевую, пренебрежимо малую толщу края бумаги, расклеить его, расщепить, чтобы войти в это сказочное зазеркалье школьной жизни — детское воскресенье, которое, как ему всё отчётливее представлялось, взрослые украли у детей, сокрыв от них нечто очень важное — если не самое главное! — что составляет отраду их полновесной взрослой жизни (la vie adulte), а именно, чувственную её сторону.

Это его желание проникнуть туда было сродни ребячьему любопытству ко всему, что спрятано от глаз по высшему родительскому указу: под тонким ледком ли, вафельно хрустящее и кисельно хлюпающее подтаявшей мартовской лужей, в коробке ли со спичками, неугомонно шуршащее майским жуком, способным одним пыхом обратиться в огненного июньского петуха, под нежным ли трикотажем июльских девчоночьих трусиков, пульсирующее томительным ожиданием раскрытия горячей и влажной тайны, — всё это оставалось для Коленьки волнующей запретной территорией, экскурсии на которую регламентом школьной жизни не предусмотрены, — как не предусмотрена в сером ученическом дневнике эйфорическая сиеста прекрасного воскресенья.

Его фактическая спрятанность сообщала желанию силу навязчивости, дразнила своей недоступностью. Вообще, создавалось впечатление, что из жизни детей взрослые бесчестно — исподтишка, под наркозом, как кастрируют кошек — ампутировали нечто радостное, безумно привлекательное и даже совершенно необходимое живому существу, чем слывёт меж ними эротическое наслаждение, как если бы кто-то недобрый, напрочь забывший своё собственное детство, распорядился физиологические удовольствия детям — отменить. Или, выражаясь бюрократически, считать их наличие отсутствующим. Не заикаясь уже о необходимости физиологической разрядки для биологического объекта под названием «ребёнок человека»…

Со временем Ромашке надоело еженедельно менять расписание своей жизни, висевшее на стене, и он стал попросту накрывать им письменный стол, используя для этой цели обороты театральных афиш, которыми его в изобилии снабжал знакомый археолог мусорных контейнеров Сидоров. Это упрощение явило собой новый концепт настольного органайзера, который был одновременно и записной книжкой, и скатертью, менявшейся раз в неделю: Коленька теперь без затей укладывал лист будущей недели на лист предыдущей, и если требовалось восстановить события прошлого или отыскать записанный в «дневнике» номер телефона, он буквально поднимал прошедшее время, лежавшее слоями под прессом его локтей.

Текущая неделя клоуна при этом получала зримые символы, выраженные предметами, которые Ромашка держал на столе: так, например, телефонный аппарат стоял чуть выше понедельника; где-то над четвергом покоилась тяжёлая миномётная гильза, служившая стаканом для ручек и карандашей; слева лежали книжки, прижимая к столешнице вторник со средой; а когда Коленька, полуночничая, приносил с кухни чашку с горячим чаем, то она ставилась в порядке вещей на пятницу с субботой, где потом оставались бурые круги, сообщавшие последним дням недели лёгкую небрежность дружеского застолья. И только несчастное, обиженное воскресенье бесприютно ютилось где-то на отшибе — обычно прилепленное к субботе и вечно притесняемое правым локтем — как нечто не вполне законное, потихоньку сворованное из родительской спальни.

Разумеется, любой нормальный взрослый без колебаний отнёс бы всё вышеизложенное к Ромашкиным личным заморочкам и посоветовал бы носителю оных «лечить голову» — это в лучшем случае. Более искушённый в предмете заподозрил бы в описанном явное психопатическое отклонение, связанное с сексуальной сферой, и даже предположил диагноз «педофилия», а далее, зная, что означенная девиация неизлечима, рекомендовал ему на выбор кастрацию химическую или кастрацию механическую. И коль скоро законы наши пишутся людьми взрослыми и нормальными, можно с уверенностью заключить, что Коленька Баландин был заведомо обречён.

10

Клоун ставил смайлики при каждом удобном случае и в каждом удобном месте. Но особенно полюбилось Коленьке украшать «улыбками» растительные объекты: стволы деревьев, где они были обнажены от коры, торцы отпиленных сучьев, недоразвитые дупла, похожие на гениталии маленьких девочек, — такие симпатичные местечки он частенько отыскивал в городских скверах. И через какое-то время с удивлением заметил, что смайлики появляются уже без его участия, — другие жители тоже включились в эту невинную игру.

Вот тут-то Ромашку и осенило, что всё это верно не пустое, не безобидная детская шалость, а, быть может, психическая цепная реакция, захватившая десятки, сотни, тысячи людей, которым опостылела банальность их взрослой жизни, и они вдруг рассмеялись в лицо стерегущим их разумным условностям, превращаясь обратно в детей. Впадая в счастливое шебутное детство, где можно быть самим собой, и за это тебя не назовут преступником — в крайнем случае, просто озорником. Где можно, не таясь, влюбляться в маленьких девочек и маленьких мальчиков, убегать от назойливых менторов, прятаться в кустах, сосать разноцветное монпансье и трогать друг у друга письки липкими ладошками. Где — свобода! Быть может, эти вопиющие смайлики повсюду — не что иное, как символы новой морали, или, вернее, аморальности. Которую все хотят, но не смеют взять…

Вечерний город мерцал разноцветными огнями, трубил пёстрым многоголосьем. Ромашка возвращался со своего первого школьного представления — оно прошло с триумфальным успехом, и в его клоунской душе ангелы играли на горнах. Он шёл, не разбирая пути, просто, что называется, куда глаза глядят. Вдруг перед ним возник одноэтажный флигель, который был до боли знаком, — это было здание больничного морга. Отсюда они с отцом вывозили гроб с маминым телом. С маминым тельцем, — подумал Коленька. Перестилая постель, он каждый день поднимал мать на руки — физически это было не тяжело, поскольку весила она уже меньше тридцати кило. Как ребёнок…

Он навсегда запомнил эти распашные металлические двери, окрашенные землисто-серой эмалью, без замочной скважины и без ручки — открыть их можно было только изнутри. Настоящий портал «того света». Дом скорби. Неведомое… Неожиданно Ромашке в его клоунскую голову пришла хулиганская мысль: а почему не обозначено? Почему без смайлика? Он огляделся. Улица была полна прохожих, но до него никому не было дела. Лишь какая-то благообразная пожилая дама — по виду из старой интеллигенции — привычными движениями тросточки обшаривала урны в поисках алюминиевых банок. Женщина подняла на Коленьку свои светлые слезящиеся глаза. Они улыбнулись друг другу, и в её улыбке Ромашка усмотрел озорную искорку — как будто она благословила его на шалость.

Проводив даму взглядом, клоун извлёк изо рта жевательную резинку, оторвал два кусочка и прилепил на дверь морга «глазки». Из оставшейся части он скатал колбаску — рот смайлика. Естественно, это была не улыбка, а улыбка вверх ногами — улыбка наоборот. Здорово: печаль — это чувство обратное радости. Ромашка прежде плохо понимал прямо- и обратно-пропорциональную зависимость величин. Теперь, наконец, до него дошло, что печаль — это радость в минус-первой степени! Улыбка — как график радости. В то время как улыбка пузом кверху — как график грусти. Однако как назвать эту гримасу — рот с опущенными вниз концами — клоун затруднялся. Ну, а как скажешь: кукся? Не было в его лексиконе антонима к существительному «улыбка».

Так этот печальный смайлик — антиулыбка — рельефным белым клеймом запятнал в один прекрасный момент тёмно-серую дверь больничного морга — ужасный, безликий прежде провал в никуда, глухой квадратный люк, не имеющий ручки для открывания. И поставил этот значок клоун Ромашка. Кому бы ещё пришло в голову сделать такую глупость?

11

Наступила первая декада декабря. Телевизор вещал, что Европа похожа на огромный муравейник, оживший среди зимы в предпраздничной суете: взрослые и дети готовятся к Рождеству. Малышам, как водится, рассказывали легенду про святого Николая, который ходит по домам в обличье трубочиста с тяжёлым шаром на длинной верёвке — инструментом для обслуживания печных дымоходов, через которые, собственно, специалист и проникает в жилища, причём исключительно в ночное время, чтобы заодно с трубами проинспектировать обитающих в доме детишек: сколько их, какого возраста и пола, как себя ведут, слушаются ли старших, о чём мечтают, засыпая, не замышляют ли какого безобразия или бесстыдства. Примерных мальчиков и девочек святой Николай награждает персональными подарками и всенепременно — сластями.

Коленька же в своих грёзах, как раз наоборот, видел девочек бесстыжими, готовыми показывать любые райские прелести за просто так, не будучи ещё вогнанными в прокрустово ложе обстоятельств своей природной греховности, коей надлежит стесняться, заливаясь пунцовым конфузом. Они не были развязными или циничными — они просто не ведали стыда, как не знают его домашние питомцы: котята, собачата, крысята. И уж если говорить о совращении в его низменном, порочном значении, то именно указание на греховность тела и являло собой, по мнению Коленьки, вовлечение во грех истинный. Ибо ребёнок, впустивший в себя понятие срамоты, состоящей в обнажении так называемых срамных мест, неминуемо становится ущербным — наделённым чувством вины за наличие письки! — до тех пор, пока не постигнет своей дьявольской привлекательности, коей он может распоряжаться по собственному усмотрению, что оборачивается — за неимением прочих достоинств — охотой извлечь из неё некий прок, — а это прямая дорожка на пресловутую панель, одно упоминание которой обливало сердце клоуна горючими слезами: воспитать в девочке стыд, которым она сможет впоследствии приторговывать, он находил сущим злом.

Общество же, устроенное по модели товарно-денежных отношений, склонно к вульгарному распространению куплепродажного принципа и на сферу движений человечьей души: сначала ребёнку внушают так называемую стыдливость, а потом предлагают от этой стыдливости отказаться за некий меркантильный интерес — прозаическое благополучие удачного брака или, что даже честнее, прямые деньги за животные ласки. Нет, он был противник этих лицемерных лекал. И будь на то его клоунская воля, подарками Коленька поощрял бы детей не за соблюдение спущенных сверху условностей — и не за их нарушение, — а за реальные ребячьи умения, какого бы предмета они ни касались: сноровки быстрее всех взбираться на верхушку дерева или способности перемножать в уме двузначные числа. Хотя более всего ценил он детский талант увидеть в обычном — странное. В смешном — грустное. А в мимолётном — вечное.

Воплощая в жизнь эти свои чувствования, Ромашка, сызмальства звавшийся Николаем — правда, покуда не святым — добровольно возложил на себя роль детского угодника — в милом их сердцу клоунском воплощении. Игрушки и сласти по сей причине он закупал в количествах оптовых — в том же супермаркете, где отоваривался обыкновенно, причём непреложно испрашивал товарный сертификат, дабы убедиться, что продукт не просрочен, — за документацией к детским подаркам клоун следил так же тщательно, как и за «Книгой отзывов», не подкопаешься.

А то вдруг кого-нибудь из ребёнков грешным делом после праздника стошнит — доказывай потом, что не твоя конфета стала причиной катаклизма! В этом смысле Коленька Баландин был весьма предусмотрителен — монастырское послушничество привило ему аккуратность, доходящую местами до педантичности, коей он был напрочь лишён в школьные годы. Теперь же он не ленился вкладывать копии сертификатов и товарные чеки в отдельную папку, иронически названную «Пищевые приходы», — всякий раз мысленно посылая свой клоунский привет отцу Павлу и отмечая, что подобная вольность не пришлась бы по вкусу батюшке.

Как и не благословил бы он своего бывшего послушника, безусловно, на вывоз приобретённого товара с территории супермаркета непосредственно в проволочной тележке, бывшей собственностью торговой фирмы. Ромашка, впрочем, обычно казённый инвентарь возвращал, хотя был случай, когда он поддался искушению извлечь из него личную выгоду: тележку Коленька выменял у лица БОМЖ Сидорова В. В. на сумку с книгами по психологии и педагогике, среди которых фигурировали имена Макаренко и Сухомлинского, — сложную и противоречивую натуру являл собой этот Баландин. Одно слово: Ромашка. Любит — не любит, плюнет — поцелует, к сердцу прижмёт — к чёрту пошлёт…

12

Расписание школьных ёлок было уже согласовано и занесено в настольный «дневник». В этом году клоун подготовил новую программу под названием «Гадание на ромашке». Весь прикол был в том, что озвучить эту фразу артист умел в разных фонетических вариациях, имитируя то нежное щебетанье кавайной лолочки, то злобный ор её сугойного отчима. Это само по себе нравилось зрителю, но главное состояло в возможности внести новый смысл в содержание текста — этот сюрприз Ромашка оставлял на финал действа. Но обо всём по порядку.

Костюм клоуна состоял из трико цвета яичного желтка и такой же футболки — они символизировали сердцевину ромашки, — а на уровне плеч к жёлтому были пришиты белые, как снег, крахмальные лепестки, которые прелестно топорщились во все стороны и обворожительно шелестели — совсем по-школьному, вызывая в памяти урок чтения в первом классе. Сверху Ромашка венчал себя шапочкой, тоже жёлтой, похожей по фасону на подшлемник космонавта с прорезью для лица, загримированного под всем знакомый весёлый смайлик.

Концерт начинался с сольного исполнения «Гимна ромашке», на мотив известной советской песни «Орлёнок», которую Коленька запевал в школьном хоре, будучи ещё октябрёнком (и это было наивысшим его достижением в сфере изящных искусств):

Ромашка, ромашка, любимый цветочек,
Хотим на тебе погадать:
Кто любит — не любит любой из нас хочет
Про каждого точно узнать.

Ромашка, ромашка, иди в наши руки,
Отдай нам свои лепестки,
Пусть песенки этой прекрасные звуки
Избавят детей от тоски.

Ромашка, ромашка, взлети выше неба,
Развей над страной облака,
Везде, где ты был, или где ещё не был,
Пусть смайлик рисует рука!

Последняя строфа каждого куплета повторялась дважды хором — для этого клоун отбирал из присутствующих пять-шесть подходящих школьников — обычно хорошеньких девочек, — которым раздавал шпаргалки с текстом гимна: они работали у него на подпевках.

Исполняя песню, клоун динамично двигался, пародируя пластику Валерия Леонтьева, и это мгновенно заводило его непоседливую аудиторию; уже на первом куплете зал начинал подхлопывать, подтопывать и подхватывать последние строчки, которые Ромашка сильно акцентировал, обнаруживая задатки заправской поп-звезды. Коленька Баландин вообще был личностью незаурядной, скрытые глубины которой таили в себе, с одной стороны, монашескую аскезу одинокого странника, похожего на Сергия Радонежского, а с другой — дерзкую разнузданность эстрадного кумира, из коих самым верным примером послужил бы блистательный Майкл Джексон. Что и говорить, богата талантами земля русская. Всё же дальнейшее, определяющее судьбу того или другого таланта, всецело находится во власти телевизора. Зная финал, не избежим искушения его предвосхитить: телевизор нашего героя вниманием не обошёл…

Возвращаясь же на ёлку, к «Гимну ромашке», откроем маленькую клоунскую тайну: для некоторых неофициальных выступлений, так называемых квартирников, у него был припасён ещё четвёртый — иллегальный, как называл его сам автор, — куплет песни:

Ромашка, Ромашка, собачья какашка,
Хотим мы понюхать тебя,
От жвачки бумажка, смешная дурашка,
Мы вместе, друг друга любя!

Но это так, к слову. Ибо никогда в школах на Ромашкиных договорных концертах не прозвучало ни единого сомнительного в плане морали слова, типа, скажем, «какашка». Хотя его простодушную публику четвёртый куплет приводил в восторг всякий раз, как клоун позволял себе его озвучить. Разумеется, шёпотом…

13

Следующую, основную часть концерта, артист посвящал фокусам, перемежая их с загадками. Излюбленным его трюком была «цветочная гирлянда», которую клоун умел «обнаруживать» в самых неожиданных местах — обычно под одеждой кого-либо из зрителей. Жонглируя, например, несколькими большими конфетами, Ромашка обходил публику, предлагая детям «держать карман шире». Те действительно оттягивали один из своих карманов либо просто подставляли раскрытые ладони — в ожидании, что туда залетит подарок из клоунского реквизита. Это и в самом деле происходило: идя по залу, артист «ронял» конфеты в расставленные ловушки. Лишившись последней, Ромашка неожиданно замирал, испуганно выпучив глаза — изображая состояние крайнего изумления, — и безмолвно обращался к аудитории, в отчаянии вскидывая руки: что же теперь со мной будет?! Как я проживу без конфет?!

Дети заливались хохотом. Но клоун с самым серьёзным и даже обиженным видом принимался «угадывать», к кому попала его сладкая частная собственность, указывая пальцем на одного из зрителей: он? Он? Она? Зал хором кричал «да» или «нет». Услышав дружное «дааа!», клоун сладострастно кивал, потирая ладони, — как бы в предвкушении того, что виновник найден, и сласти вернутся к их законному владельцу. Приняв вид инспектора Мегрэ, артист подкрадывался к «похитителю», как сыщик, выслеживающий преступника. Шумная толпа расступалась, пропуская Ромашку и восторженно следя за развитием детективного сюжета, и только предполагаемая «жертва» беспокойно озиралась в надежде, что выбор падёт на кого-то другого, стоящего рядом.

Напряжение возрастало. Поймав пик ажитации, клоун останавливался и пальцем подзывал к себе выбранного мальчика или девочку для проведения «личного досмотра». Он снова потирал руки и, готовясь произвести «следственные мероприятия», доставал из кармана большую пластмассовую лупу — типический атрибут проницательного детектива, — с помощью которой ребёнок всесторонне рассматривался: изучались его карманы, рукава, ворот — словом, все места, куда можно было спрятать похищенное. В особо сложных случаях «следователь» прибегал к пальпации и прослушиванию живота подозреваемого, дабы по его урчанию выявить наличие там исчезнувшего лакомства.

Наконец, Ромашка радостно восклицал «Ееесть!» и поднимал ребёнка над головой. Схватив его в охапку, клоун уносил свою «жертву» на подиум и ставил на стол, где под радостные возгласы зрителей извлекал из неё искомое, — но оказывалось, что это вовсе уже не конфета, а длинная гирлянда цветов, которую Ромашка вытаскивал из «тайника» в одежде «похитителя». Частенько клоун «находил» цветы у девочек под юбкой — это имело сокрушительный успех у публики, вероятно, потому, что понималось детской аудиторией как превращение съеденного лакомства в гирлянду, вытягиваемую из попы, — это вполне отвечало представлениям ребёнка о естественном биологическом цикле пищеварения.

Впрочем, нельзя сказать, что Ромашка этим щекотливым местом злоупотреблял: восхитительные цветочные гирлянды на его концертах прекрасно фонтанировали, например, из-под мальчишеских пиджачков, а как-то раз причинное место шуршащего цветопада было обнаружено в ридикюле чопорной преподавательницы французского языка, которая, тараща глаза, смущённо причитала: «с’est charmant, charmant!..» Дети при этом смеялись фортиссимо, а отдельные даже и улюлюкали.

Надо отдать должное Ромашкиному таланту — не только актёрскому, но и режиссёрскому: его выступления отличались неплохим техническим сопровождением. Функции звукооператора у младшего Баландина выполнял старший — за микшерским пультом на концертах был Коленькин отец, безногий учитель черчения и рисования, а ныне пенсионер. Бывший «худграф» умело управлял звуком, тактично приглушая музыку, когда клоун работал голосом, в нужные моменты нагнетал напряжение посредством барабанной дроби, а если Ромашка показывал фокусы, обеспечивал нейтральные подкладки. Он же командовал светом, выхватывая фигуру артиста лучом прожектора или притемняя сценическое пространство согласно сценарному плану — таковое предусматривалось, например, когда клоун жонглировал светящимися «волшебными палочками». Вообще, каждый концерт требовал известной предварительной подготовки — Баландины привозили в школу своё оборудование обычно накануне выступления.

14

Эпицентром финальной части программы под названием «Гадание на ромашке» стало очередное изобретение Коленьки, состоявшее в использовании роликовых коньков. Во время пятнадцатиминутного антракта артист переобувался в ролики, и второе отделение проводил на высоких скоростях: если смотреть сверху, то «живая ромашка» буквально порхала вдоль проходов зрительного зала, заранее обозначенных меловой чертой с использованием также и смайликов. Перед началом аттракциона клоун под барабанную дробь торжественно объявлял: «ГАДАНИЕ НА РОМАШКЕ», — пародируя при этом акцент «горячего эстонского парня», так что получалось в результате: «КАТАНИЕ НА РОМАШКЕ».

Затем он объезжал зрительный зал, держа в руках огромный цветок с жёлтой поролоновой сердцевиной и белыми лепестками — по замыслу, конечно, ромашку, но по факту похожий, скорее, на гигантский подсолнух, стеблем которому служила ручка от швабры, а числом лепестков не менее сотни, — и желающие отрывали себе один из них, представлявший собой полоску бумаги, на нижней стороне которой был выведен текст загадки. Отгадавшие тянули вверх руки и кричали: «Меня! Меня!»

Клоун выбирал претендента и проверял правильность выполнения задания, советуясь при этом с залом, после чего начинался собственно аттракцион: под аккомпанемент ритмичной танцевальной мелодии Ромашка катал лауреата, в то время как остальные зрители приплясывали и прихлопывали в ладоши, оставаясь на своих местах, — детская ёлка тогда принимала характерный вид школьной дискотеки. Всякий, без сомнения, был счастлив покататься «верхом на клоуне» — взмыть вверх и пронестись птицей вдоль разинувших рты одноклассников, испытывая адреналиновые перегрузки на головокружительных виражах, подобно фигуристке, подхваченной сильными руками опытного партнёра, несущего её, как принцессу в развевающихся одеждах над рукоплещущим залом.

У Ромашки действительно были сильные руки — даже десятилетнего ребёнка он поднимал, словно куклу; при этом артист выполнял необходимые поддержки согласно классическим канонам хореографии, и если, например, какая-нибудь первоклассница оказывалась сидящей верхом на Ромашкиной ладони, то это расположение вибрирующих Коленькиных пальцев непосредственно в детской промежности нельзя было признать хоть сколько-нибудь неэтичным — именно так поддерживают партнёршу в балете, фигурном катании, да и просто в быту, когда мамы берут своих детишек сзади под попку, руководствуясь правилами безопасности.

Для самих же катаемых, по разумению Коленьки, его прикосновения были совершенно естественны. Никто ведь не шарахается, — рассуждал он, — не говорит: «Дядя, ты чего, с ума сошёл?!» Девочке приятно, мне тоже по кайфу! И самое приятное для меня то, что ей нравятся мои ласки. Каждый ребёнок чувствует, что я люблю его непритворно, не по обязанности, прописанной в договоре с администрацией, а просто так, по сердцу, как на духу. С какой же стати мне стесняться своей любви? Если кому-то хочется называть это совращением, ради бога! И что такое вообще: совращение? Познание того, что ласки приятны? Или что нежные прикосновения заложены природой в основу продолжения рода? Но разве не в этом состоит нормальное половое воспитание ребёнка?

Вообще, к чему придумывать какое-то отдельное половое воспитание! Или тем более вводить его отдельной дисциплиной — уж это просто полная глупость! Разве можно совращать ребёнка согласно учебному плану два раза в неделю по расписанию? — вопрошал он к небесам, недоумевая. — Этих маленьких девочек и мальчиков совращать надо без расписания — при каждом удобном случае! Совращать любовно и нежно, соблазнять и лелеять, доставляя наслаждение себе и ребёнку, — а как иначе они смогут стать полноценными взрослыми, нежными и любящими?

Господи, сколько наслушался он ужасных рассказов о «психически больных» педофилах, которых «изнасиловали» в детстве «мерзкие извращенцы»! Но догадывался: за этими трагическими преданиями стоят, как правило, не случаи физического насилия — с воплями, рыданиями и кровоподтёками — а уроки посвящения в таинство любви — самое что ни на есть естественное половое просвещение, проводимое не в порядке нудной обязаловки, а обычным для ребёнка образом — в процессе игры, ласково и непринуждённо. Ровно так, как наши мальчики и девочки постигают и все прочие премудрости жизни.

Дозвольте нам совращать наших детей, достопочтеннейшие законодатели! — риторически восклицал шут Баландин про себя. — Своих, чужих — всех детей, которым вы доброжелательствуете и благодетельствуете, коих вы опекаете, патронируете, а местами даже крышуете. Об которых вы ломаете ваши копья, защищая. Охраняя от. От чего? От изнасилования? Мы не станем их насиловать! А если станем, судите нас — судите строго и казните жестоко! Но за насилие — не за ласку! Ужели трудно разобраться: что есть что? Где одно, а где другое местоимеют? Попытайтесь, натужьтесь, надсадитесь — это стоит ваших стараний, ибо вы даруете людям счастье, различив, где неприязнь, а где приязнь. Где ненависть, а где любовь. Где фобия, а где филия.

Те, которых вы называете педофилами, действительно, сами были совращены в детстве — поэтому они знают, как чудесно, как упоительно хорошо это своевременное любовное совращение. Или вам кажется, что к десяти годам ребёнок ещё не должен познать прелесть телесных ласк? Не должен и не может?

Может, но не от взрослого, — слышал он негодующий голос из рупора общественной морали.

А почему, собственно? — возражал туполобый клоун. — Кто как не ласковый и сведущий взрослый друг сможет, сдюжит, справится — создать вашему чаду картину добровольного нежного взаимодействия, воздвигнутую не на унижении и страхе, а на любви и доброте? Посмотрите в глаза этому взрослому и поймите, можно ли ему доверять. Развейте свои сомнения. Проверьте паспорт, в конце концов. Либо занимайтесь сексуальным просвещением сами! Не покладая рук показывайте крохе, сколь глубоко вы любите его в каждом доступном месте. Только не упустите время — в детском саду ребёночка уже пора совращать! Сами-то вы когда были совращены? Вспомните, кто и когда вас совратил. Вам понравилось? Или вам не повезло — не досталось на вашу долю умного и нежного педофила?

15

Геннадий Андреевич Баранов работал в школе более двадцати лет — помнил ещё благостные восьмидесятые, когда вёл уроки Начальной Военной Подготовки и организовывал военно-патриотическую игру «Зарница»: тёплые июньские ночи, палатки на берегу Волги, пионерские костры и прекрасные русские песни. Славные были времена — понятные и надёжные. Начиная с регулярно начисляемой прогрессивки и кончая ладными податливыми мальчишками, смотрящими в рот своему учителю наивно и преданно, — превосходный педагогический материал, чистый пластилин: мни в руках и лепи, что хочешь. Только потом понял, какая была лафа: демобилизованный офицер, коммунист, политработник, он имел непререкаемый авторитет в школе. Да и в РОНО к Баранову относились с подчёркнутым уважением.

Перестроечный бардак заставил Геннадия Андреевича переквалифицироваться в преподавателя ОБЖ. Поговаривали, что в школьную программу собираются включить начальную сексуальную подготовку под кодовым названием «Основы психологии семейной жизни», и Баранов был первым на очереди, если понадобится педагог-мужчина, ведущий дисциплину у мальчиков. Он держал руку на пульсе и готов был даже подписаться на институт повышения квалификации, — но с введением предмета всё тянули и тянули, пока не настала новопутинская эпоха, качнувшая школу в противоположную сторону: теперь поговаривали не о половом просвещении, а, наоборот, о православном. Вот какая загогулина вышла…

Хоть в священники подавайся, — думал про себя Геннадий Андреевич, занимавший сейчас должность заместителя директора по административно-хозяйственной части, перебирая инвентарные накладные на поступившие в его владение парты школьные, глобусы учебные, журналы классные, швабры деревянные и тряпки половые, — на последних его взгляд отчего-то задержался и затуманился, отзываясь приятной истомой внизу. — А что, это мысль! Если «Основы православия» включат в программу хотя бы по два часа в неделю, священников точно не хватит, тогда придётся привлекать добровольцев; он бы, пожалуй, взял пятые-восьмые классы… Можно было бы ввести что-нибудь индивидуальное, типа исповеди… Или, допустим, факультативное: добровольно исповедавшимся по всей форме — пятёрка в четверти автоматом…

Геннадий Андреевич даже не на шутку разволновался, что отозвалось ритмичной пульсацией во всём теле, а местами — аритмичной. В последние годы ему явно недоставало живого общения с мальчишками — вся недюжинная сексуальная энергия Баранова уходила практически в песок: контакты с интересующим его контингентом ограничивались по большей части пляжными знакомствами во время летних каникул. Но в течение учебного года у завхоза натурально чесались руки. «Если б ты знала… Если б ты знала, как тоскуют руки по штурвалу, — тихонько запел он. — Лишь одна у лётчика мечтааа…»

— Что вы говорите? — иронично осведомилась директриса Нонна Арнольдовна, неслышно отворившая дверь в кладовку, служившую завхозу личным кабинетом.

— Нет-нет, это я так, про себя, — расплываясь в улыбке, отвечал Баранов. — Швабры пересчитываю…

— Геннадий Андреевич, двадцать второго начинаются Новогодние ёлки. Что у нас с актовым залом? Оборудование Коля Баландин должен завезти накануне…

— Это клоун что ли? Как его… Ромашка? А он разве Баландин? Я думал, он Ромашов…

— Нет, он как раз не Ромашов, а Баландин. Это вы с Кавериным путаете, «Два капитана». Кстати, он просил пару списанных швабр, ему рукоятки зачем-то нужны. Ну, сами палки…

В задницу бы ему палку, — мысленно произнёс завхоз. — Транжирим школьный бюджет на каких-то дебилов-клоунов! Лучше бы экскурсию организовали… По партизанским местам, например… В рамках программы патриотического воспитания!.. Сентябрь нынче вон какой тёплый стоял, можно было палаточный городок разбить, поход с ночёвкой, по всем правилам, он предлагал директрисе! Так нет же, договор заключили с этим клоуном, на хера он тут нужен, этот Ромашка! Уборка актового зала до и после концерта… Да ещё и весь пол мелом размалёванный! Совсем оборзел этот клоун, хозяйничает, как у себя в цирке!..

— Понял, Нонна Арнольдовна, — сказал вслух Баранов. — Дадим ему палок…

16

А потом догоним и ещё дадим, — добавил он уже про себя. И будучи кадром тактически грамотным, хотя и демобилизованным, Геннадий Андреевич в этот момент принял для себя решение: горячку не пороть, а действовать спокойно и расчётливо. Ну, не воевать же всерьёз с каким-то убогим выскочкой-клоуном! Он же ведь просто не его весовой категории — одним щелчком перешибёт пополам этого паяца! Предприниматель выискался! Спекулянт он, а не бизнесмен; причём спекулирует на самом святом, что у нас есть, — на чувствах наших детей! Развращает подрастающее поколение! Да, скажем прямо: растлевает!

И администрация школы потворствует этому самозванцу: вместо того, чтобы заниматься патриотическим воспитанием… силами, например, опытного педагога Баранова, зарекомендовавшего себя… — Геннадий Андреевич вошёл во вкус, как если бы выступал на педсовете или писал характеристику, — всячески зарекомендовавшего себя высоким уровнем воспитательной работы, проводимой, что самое ценное, в условиях неформального общения со школьниками…

Спустя несколько дней, потягивая недурное баночное пивко на пару с депутатом Городской думы — и, кстати, членом Комиссии по делам детей и подростков, — который был старым армейским другом Баранова, Геннадий Андреевич как бы невзначай спросил:

— Вась, слушай, ты в курсе об этом клоуне? Клоун Ромашка — ни о чём тебе не говорит? Он у нас в городе уже с десяток школ окучил, Новогодние ёлки проводит…

— Нее, не слышал. А в чём прикол?

— Да, поговаривают об этом деятеле, что детишки его просто обожают… А он, соответственно, детишек… Любовь у них вроде как. Взаимная…

— Педофил что ли? — без обиняков спросил догадливый депутат, смачно сглатывая.

— Ну, не знаю… Только дыма без огня не бывает. Без огня страсти, в данном случае, — сказал Баранов, довольный своим каламбуром. — Мне одна дама намекнула, член родительского комитета…

— Знаешь, Ген, давай так. Ты мне в комиссию подготовь официальное письмо от этого самого родительского комитета. Что так и так, просим, типа, разобраться… Нет ли в действиях такого-то и такого-то элементов безнравственности, тлетворного влияния и тэдэ и тэпэ… Как, кстати, его зовут?

— Баландин, Николай Михайлович, 1967 года рождения, русский…

— Вот, всё это мне и укажешь. Разберёмся. Тема актуальная. Животрепещущая. Тренд, можно сказать. — И в ответ на недоумённо поднятые брови завхоза пояснил, показывая пальцем на потолок: — Это о чём там трендят, Гена… Так что ты со свои клоуном как раз вовремя. Завтра у меня на комиссии приём с восемнадцати, подноси мне свою бумагу… От родительского комитета. Сам не подписывай. Ты ничего толком не знаешь, ты только диспетчер. Реагируешь на сигналы…

Разговор Баранова со старым армейским другом состоялся в воскресенье вечером — они славно попарились в баньке у завхоза на даче. А уже во вторник Вася обедал в закрытом думском буфете с замначальника управления генералом Козулиным.

— Есть такая профессия — защищать Родину, — вспомнил депутат цитату из фильма «Офицеры» и хитро прищурился. — «И есть профессия — улавливать тренды, от кого её защищать», — подумал он про себя. Подняв взгляд на собеседника, законодатель убедился, что тот внимает. — Статистика по преступлениям против детей и подростков у нас скверная, Иван Степаныч. А дети и подростки — это будущее нашей Родины…

— Раскрываемость за последний квартал увеличилась на ноль целых девяносто пять сотых процента…

— Знаю я всё про твою раскрываемость, — мягко перебил законодатель. — И закрываемость… Эти цифры не показательны! Дай мне конкретный пример, покажи живую работу! Поймай, в конце концов, настоящего педофила! Это же тренд… Следишь за обстановкой? Я вот тебе уже и вводную нарыл, — с этими словами он достал из портфеля ксерокопированное заявление от родительского комитета в прозрачном конверте. — Никакой визы тебе не надо, разбирайся. Прояви оперативную инициативу. Будет вытанцовываться, свистни, я тебе прессу подгоню… Ну, давай, за наши будущие успехи и достижения!

— И тренды! — поддержал Козулин, который всё схватывал на лету.

— Вот, за них, генерал. За их неиссякаемость!..

Метки: , , , , , , , , , , , ,

7 коммент. к “Смайлики (продолжение)”

  1. И. ХРИСТОС (2 comments) пишет:

    Совращать любовно и нежно, соблазнять и лелеять, доставляя наслаждение себе и ребёнку, — а как иначе они смогут стать полноценными взрослыми, нежными и любящими?
    Новую заповедь даю вам - ЛЮБИТЕ ДРУГ ДРУГА!
    АЛЁША, а не хотите написать
    ЕВАНГЕЛИЕ ОТ ЛОКИСА ?

  2. Алеша Локис (1249 comments) пишет:

    Неужели я похож на моралиста-догматика, И. ХРИСТОС?! С трудом сдерживаю себя, чтобы не поставить очччень грустный смайл…

  3. AnimeDub (2 comments) пишет:

    Ебите Друг Друга -
    так правильно))
    Нравственность же которую вы приемлете от попираемой вами морали отличает лишь вектор направленности: в первом случае общество ебёт мОзги,
    во втором занимаетесь самообслуживанием))

  4. dedamorozs (1 comments) пишет:

    Услуги детектива
    dedektive
    germany detectiv

  5. РонльдМакдональд (2 comments) пишет:

    Хм еще в 2008 году в Нижнем Новгороде был задержан клоун педофил по прозвищу Ромашка (интернет кстати говоря полон видеорликов по этому поводу) после чего теперь уже во второй раз отправлен на принудительное лечение в психиатрическую лечебницу.Дальнейшая его судьба неизвестна,скорее всего Коенька усердным образом сейчас принимет таблеточки и временами несильно отличим от домашнего растения.А кстати Алеша вы подчеркнули свое вдохновение именно от этого персонажа?

  6. Алеша Локис (1249 comments) пишет:

    РонльдМакдональд, я же ясно написал в самом начале, что текст этот имеет документальную родословную. Более того, предварил повесть эпиграфом:
    Коленьке Баландину.
    От любящего брата.
    Любящего нежно…

    Так что вместе со всем прогрессивным человечеством жду его… если не полного излечения, то хотя бы выхода из стационара… :nod:

  7. РонльдМакдональд (2 comments) пишет:

    А как звучит официальный диагноз поставленный ему врачами - психиаторами вы не вкурсе ?

Оставить комментарий или два

Вход на сайт под своим логином, для тех, кто не любит играть в пазлы:)

Вход или Регистрация

.




Не получается отправить? — инструкции


Скрыть объёмистое содержимое можно под тегом [spoiler]

Разрешённые теги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>