Сергей Сойка «Ангелы пахнут жувачкой» (повесть)

Ангелы пахнут жвачкой Повесть01

По краю чисто литературной дорожки, вдоль которой я бреду — хочется добавить: иногда в полном бреду, — тянется тропа, куда я то и дело перескакиваю, чтобы обменяться словом с моими читателями, — они не только читают, но и пишут. Пишут, да: делятся воспоминаниями, соображениями, фантазиями — совершая попытки творческого осмысления любовного (и долюбовного) опыта — своего, чужого, а может, и вымышленного, умозрительного — мне неважно. Если я вижу, что человек хочет выплеснуться на бумагу, меня самого это заводит, и я готов помочь автору придать его словоизвержению литературную форму. Такое бывало и прежде, так вышло и в этот раз: однажды мы начали — впали в обсуждение набросков текста — и не могли уже остановиться… Мало-помалу первоначальная версия менялась: разбиралась, перестраивалась, достраивалась, отделывалась косметически, шлифовалась детально и тому подобное, — и в конце концов вышло нечто. В процессе работы мы называли его: повестушка.

И вот я представляю вам нового автора. Знакомьтесь, Сергей Сойка.

Работали мы долго. Но времени ведь не жалко, когда чувствуешь, что получается. Я давал советы, но не принимал решений — последнее слово всегда оставалось за автором. Бывало, мы где-то и спорили, но я уступал аргументам Сергея. Ибо его текст должен питаться из его нутра: его детскими грёзами, его взрослым опытом, его картиной звёздного неба, когда сомнамбулой балансируешь на краю карниза, не чуя высоты. «Спрашивай, КАК, но не спрашивай, ЧТО — я могу лишь поторкать палочкой муравейник твоей души», — сказал я ему однажды. В общем, я тут всего лишь литературный редактор, не более.

С Сергеем мы никогда не встречались. И неизвестно, увидимся ли вообще. Так что перед вами результат чисто виртуального сотрудничества — многотрудного, но увлекательного и бескорыстного. В каком-то смысле это ответ таким читателям, как Хулио Ганн, которые морщась пеняют, что дескать литература наша вечно пытается учить, как жить, и писатель высокомерно берёт на себя роль проповедника, посредника между землёй и Небом, ведающего Высший замысел. Ничего подобного — вот читатель просто пожелал высказаться, выпустить из себя кипящие чувства: удивление, нежность, восторг, боль. Исторгнуть их наружу — быть может, чтобы избежать взрыва. «Говорить хочу» — так он сформулировал тему своего первого письма. Наверное, в тот момент я и понял: тут литература.
Читайте, ругайте, хвалите, задавайте автору вопросы. Он всё это видит и имеет возможность отреагировать в комментариях. Да, это первая публикация Сергея Сойки — повесть «Ангелы пахнут жувачкой».

Ангелы пахнут жувачкой Повесть 02

АНГЕЛЫ ПАХНУТ ЖУВАЧКОЙ

И веет, крылья опуская,
Очарованьем тишины,
И тихо дышит, разгоняя
Мои кощунственные сны…
И падают лучи дневные…
От них вся комната светла:
Они ведь — перья золотые
С его незримого крыла.
(В. Набоков, «Ангел хранитель»)
***
Кому нужна она — ей все равно
Нет никого над ней, она вольна
И я, конечно, следую давно
За ней одной пока светла она
И даже если в небе без следа
Ей суждено пропасть среди комет
Я стану утверждать, что где-то есть звезда
Я верить буду в негасимый свет
(А.Олейник, «Звезда»)

…сколько ни спрашивал он впоследствии своих родичей, никто не мог припомнить ничего подобного. Не то что девочку — даже сам факт пребывания цыганского табора близ их двора… Похоже, то был танец Силы и представление было только для него одного… В те годы ещё существовали бродячие цыганские таборы. Наверно, последние, да, отмирающее явление, но детей ещё ими пугали: уйдёшь со двора — украдут цыгане! Однажды ему довелось увидеть их.

Данила первое лето жил у бабушки. Это был поселок в захолустье, с кирпичным заводиком и полуразвалившейся пристанью на пологом берегу реки, где он до синих губ всё лето купался с бестолковым, но добродушным барбосом Пиратом. Откуда-то оттуда он и пришёл, тот цыганский табор, казавшийся мальчику бродячим цирком. Смутно запомнились стоящие лагерем две или три плетёных кибитки, смутно — ночные костры за дорогой. Но вечером накануне!..

На высокой насыпи дороги, на фоне огненно-персикового закатного неба выступала девочка-цыганка. Ломкая голенастая фигурка, подсвеченная солнцем, четыре косички, коротенькое платьишко. Он хотел незаметно прошмыгнуть мимо в соседний необитаемый двор, чтобы оттуда наблюдать за представлением. Вместо этого, словно привязанный нитью взгляда к девочке, на полпути забрёл он в бурьян, забуксовал и сел на месте. Не замечая, что делает, так и сидел на корточках, смотрел неотрывно, подперев ладошками щёки.

Что-то она такое вытворяла с длинными нитками крупных стеклянных бус. Она доставала их из воздуха, и они парили в пространстве, нарушая законы физики. Горя маленькими линзами, фокусируя в себе томительный огонь закатного солнца, вдруг раскладывались они и повисали огромной концертной люстрой в несколько концентрических колец. Это было настолько необычно и так ни на что не похоже, что просто невозможно было отвести взгляд. Однако самое поразительное заключалось не в фокусах с бусами, а в невозможных движениях цыганочки, в непостижимой, прямо-таки невероятной грации её гибкого тельца. Как-то странно, почти болезненно отзывались эти движенья в животе Даньки — то ли тянули за собой, то ли мягко и жарко толкали. То её силуэт стоял совершенно недвижно, то вдруг срывался с места и летел длинными оленьими шагами вдоль импровизированной сцены, похожей на горизонт. И сейчас же девочка прогибала спину, касаясь затылком пяток — легко, без видимых усилий. Красиво. А затем — прыжок вверх и зависание — на долю секунды дольше, чем это возможно для физических тел на Земле. И вслед за этим — мягкое покачивание узкой талией, а изо рта вытаскивается огненная нитка бус… И вдруг понимаешь: всё это время ошибался — никакие это не бусы, а самые настоящие крохотные горящие свечечки на нитке или бог знает что, только пламя самое что ни на есть настоящее!..

Ночью спал плохо. То и дело поднимался с постели и подолгу глядел в окно. Из-за насыпи виднелись только танцующие языки пламени в ореоле искр и мерцающие крыши кибиток. На следующее утро проснулся рано и, крадучись мимо мерно сопевшей бабушки, выбежал на улицу. Бродил за дорогой в оранжевом рассветном тумане по пустырю, где вчера стоял табор. Безотчётно тоскуя по чуду, искал что-нибудь, напоминающее о Ней. Следы подков в пыли, кучки соломы и конских яблок, кострище с синей ниточкой дыма… Не было ему больше чуда. «Цирк» уехал. Данька остался.

***

Морозное, красное, исступлённо-весёлое солнце скачет по вершинам елей. Колёса катят мягко по асфальту междугородной трассы. Двигатель урчит, за окнами проносятся заснеженные деревья и бурьян обочины — клочьями. Уже виден поворот на просёлок, ведущий к дому. На соседнем сидении — в винно-красном свете коротких яростных вспышек солнца — девочка лет десяти: свернулась клубочком и изредка будто бы улыбается во сне чумазой мордашкой. Данила нашёл девочку на железнодорожном вокзале. Нашёл уже неделю назад и опасливо подбирался — аки гад ночной. Ни разу близко не подходил, даже на глаза не показывался — следил издалека, исподволь…

За парадным фасадом вокзала, среди запасных путей с пустыми холодными вагонами, превращёнными в бесплатные сортиры, возле грязно-жёлтых строений неизвестного назначения, на трубах теплотрассы располагалось стойбище бомжей. Милиция время от времени вяло разгоняла этот «цыганский табор». Бомжи разбредались, но уже через полчаса благополучно сидели или лежали — в зависимости от состояния — на прежнем месте. Это была своего рода игра. «Инте-инте-интерес, выходи на букву эс…» Скучная и ненужная — ни тем, ни другим. Но в неё всё равно играли, ни грамма не заботясь о выигрыше: делали ходы и думали при этом совсем о другом.

Предводителем у бичей — удивительно — была одна бойкая бабка-инвалид. Решительно пресекала все споры и драки, а по мере надобности, не раздумывая, награждала подопечных ударами костыля, с авторитетным матом в довесок. Её менты старались не трогать и как бы даже не замечали. Что выглядело уже натурально как игра, ибо бабка царственно восседала на груде тряпья, настеленного поверх труб, и, раскидав в экстазе лицедейства костыли, походила на шамана разоряемого племени. Она изобретательно и злобно поливала неприятеля потоками бранных нечистот собственного производства. Бабку поддерживал лаем хитроглазый желто-рыжий пёс, пройдоха, исполнявший бэк-вокалом партию охранника, — не очень злобно и всегда с расстояния. Менты в ответ только ёжились, пригибались и спешили побыстрее убраться с поля брани.

На опушке этого лагеря обреталась маленькая девочка с неизменным, тесно прижатым к груди котёнком, замызганным до полной невозможности определения масти. Благодаря какому-то особому чутью, она к началу облавы всегда успевала ускользнуть. Причём совершенно незаметно. Так после очередного налёта молодых хамоватых ментов Данила, наблюдавший за действом через окно привокзальной столовки, опять прозевал момент исчезновения девочки. Отставил стакан «компота» из жжёного сахара, который цедил микроскопическими глотками последние двадцать минут. Прижавшись щекой к стеклу, где туманно-сизая испарина то заволакивала видимость, то исчезала в такт дыханию, он проследил за отступлением двух одинаково упитанных и довольных собой милиционеров, пока те не скрылись за углом. Стремглав ссыпался вниз, оскальзываясь на мёрзлых проеденных ступенях, и стал лихорадочно искать, куда же она пропала. Растерянно хрустя снегом послонялся промеж вагонов, вдыхая застарелую вонь из приоткрытых дверей. Из-за столовки с гордым видом вырулил рыжий пёс, «изгнавший» ментов, и, заметив свидетеля своей победы, досадливо рыкнул, имея в виду: «повезло им — удрали…» Данила позаглядывал за углы строений, под вагоны — безрезультатно. Края ушей начал покусывать вечерний мороз. Собираясь уже уходить, задравши голову наблюдал удивительное атмосферное явление: откуда-то с неба за крыши вагонов с огромной скоростью мелькнуло что-то светящееся, похожее на падающую комету. В ожидании удара иль взрыва Данила даже присел. Но никакого звука, даже колебания воздуха, не последовало. Он обошёл вагоны, желая убедиться, что это всего лишь обман зрения. И столкнулся глазами с той самой девчушкой.

Выдыхая тоненькие струйки пара, вяло и безнадёжно шмыгая красным носиком с мутной каплей под ним, она смотрела из оконного проема какого-то унылого, открытого всем ветрам и морозам подсобного здания с коричневыми кучами по углам и закопчёнными стенами с непотребными надписями. Чумазая, в драном пальтишке, с голодными глазами, в цветастом цыганском платке, кем-то заботливо повязанном через грудь, она выглядела сиротой времён Первой мировой. До этого он ни разу не видел её вблизи и испытал некоторое разочарование… Впрочем, для его целей она могла и сойти. Нервно оглядываясь, чтобы не прозевать появления ментов, которые были бы сейчас совершенно некстати, и совсем не к месту икая, он спросил: «Есть хочешь?» Она кивнула, глядя на него остановившимся, слегка раскосым, каким-то прозрачно-мутным взглядом. «Пошли, куплю тебе пирожок…» Озираясь воровато, он провёл девочку к машине, предусмотрительно запаркованной в дальнем углу стоянки. Ещё раз оглядев местность, впихнул её в кабину, захлопнул дверцу и, едва не срываясь на бег, метнулся к главному входу.

К кирпичномордой торговке пирожками, тумбой стоявшей подле армейской фляги-термоса, как назло выстроилась очередь. Казалось, своими ленивыми движениями, какие бывают только у работников социалистического общепита, она нарочно демонстрировала, что спешить ей абсолютно некуда — и провалитесь вы все со своими поездами и билетами, а она вот ни на столечко не ускорит своего раз и навсегда заведённого ритма раздачи пирожков. Внимательно пересчитывала деньги, аккуратно укладывала их в накладные, с «молниями», кармашки грязно-белого фартука (мелочь отдельно, бумажки отдельно), методично сдавала сдачу, затем аккуратно кармашки застёгивала, после чего с невозмутимостью паровоза откупоривала флягу. Накалывала, заворачивала, вручала и отмечала что-то с вдумчивой медлительностью карандашом в прозрачной от масла тетради… Когда Данила, покрытый нервной испариной, был готов уже взвыть, какой-то ушлый тип встроился впереди в очередь. В другой ситуации он давно бы уже плюнул и ушёл прочь. Ну что тебе стоило купить пирожок заранее! — думал он, привстав на цыпочки, силясь разглядеть свою машину. Но тут же инстинкт охотника возражал, что плоский, остывший, провалявшийся в кармане пирожок в его случае был бы плохой приманкой… С горячей маслянистой добычей в озябших ладонях он вприпрыжку бежал назад, рисуя себе то картину разграбленного салона с выбитым стеклом, то милиционера, с интересом заглядывающего в автомобиль («А чё я-то?.. Откуда я знаю, чё она в мою машину залезла?!. Первый раз вижу!..») Уже ощущая слабость в ногах, он увидел наконец тщедушную фигурку, пристроившуюся на переднем сидении, и почти без сил рухнул за руль.

Ела она торопливо и раздражающе неопрятно: ей явно мешала выбившаяся из-под платка прядь грязных волос, то и дело попадавшая в рот, но она словно и не замечала её, сосредоточено работая челюстями, время от времени останавливаясь, чтобы с усилием втянуть немного воздуха — нос её совсем не дышал и производил впечатление воистину мучительное. Данила протянул руку, чтобы убрать маслянисто блестевшее колечко волос обратно под платок, но девочка тотчас перестала жевать, испуганно отвела пирожок в сторону и подозрительно уставилась на него. Трудно улыбнувшись, Данила убрал руку, отступая из её личного пространства:

— Я только хотел… Ладно… Замёрзла, наверное? Поедем ко мне? Накормлю тебя, поспишь в тепле. А?..

Она прикончила угощение, с сожалением посмотрела на свои пустые, блестящие от жира ладошки и вытерла их о край платка. Взгляд её от тепла и еды на глазах становился оловянным. Привалившись к спинке сидения, девочка осоловело хлопала ресницами, с трудом соображая, что ей говорят. Стоять на площади у вокзала и светиться Даниле совсем не улыбалось. Повышая голос, он повторил:

Ну что, едешь ты? Или нет?..

Лицо её вдруг неприятно напряглось, подбородок задрожал, она прерывисто вздохнула и выговорила:

— Н-н… нн-ну… хох… ххх-хрошо… — она сильно заикалась.

Машина тронулась, и Данила почувствовал, словно сети соскальзывают со спины и остаются лежать на стоянке: «Ушёл! Всё, ушёл!»

— Тебя как зовут-то? — спросил он, вертя баранку.

— Аня… Аня… Б-бббель… — невнятно сказала девочка.

— Как? — он приклонил ухо.

Но «добыча» уже заснула в неудобной позе, бочком сползая по спинке сидения; она дышала открытым ротиком, подсунув под измазанную маслом щёку грязный кулачок. Аня Бель… — одними губами беззвучно произнёс Данила. — «Бель»… это бельчонок что ли?

Данилова дача стояла обособленно.

На соседнем участке, метрах в двухстах, вряд ли ближе — давно заброшенный флигелёк с сильно покосившимся вперёд фронтоном, отчего «выражение лица» фасада напоминало застывшую гримасу ребёнка-дауна, заблудшего в бурьяне и пытающегося напряжённо вспомнить, как и зачем он сюда забрался. И всё. До ближайшего человечьего жилища километров пять. Вроде бы в славные времена первых пятилеток здесь процветали дачи «сынов народа». Но отчего-то не долго. Нынешние генеральские дачи располагались южнее города и гораздо ближе. В силу своего сельского детства и относительного равнодушия к обществу, Данила предпочитал большую часть времени проводить здесь. А уж для того, что он задумал, дача подходила как нельзя лучше. Облезлый только вот бельчонок попался… И на кой притащил?.. — подумал он, искоса поглядывая на свой «трофей». Они уже въезжали во двор. Загнав машину в гараж, он заглушил двигатель. Девочка проснулась, и пару секунд осоловело вертела мордашкой с отпечатком деревянных шариков сидения, силясь сообразить, где она и с кем.

— Просыпайся, Ань! Приехали! — выжимая из голоса беззаботность, произнёс он. Фраза прозвучала искусственно, как букетик бумажных цветов. Когда пассажирка окончательно проснулась, глаза её опять потускнели. Данила завёл её в дом. В коридоре она восхищенно замерла на секунду перед заиндевевшим на верёвке банным полотенцем с огромной зевающей мордой тигра.

— Нравится?

Аня смутилась и, молча, почти виновато, пожала плечами. Он снял хрустящую доску полотенца и, зажав подмышкой, словно картину, прихватил с собой.

Отчего-то стесняясь вынужденной бестактности, попросил её снять пальтишко и сапоги тут, в промёрзшем коридоре — тащить такое в дом не стоило. Длинные ломкие её пальцы путались в пуговицах, когда она расстёгивала и стаскивала женское пальто. Стоптанные сапоги с заваленными внутрь каблуками, размеров на пять больше, чем нужно, даже пристроенные к стенке не желали стоять самостоятельно и норовили упасть, бесстыдно разбросав в стороны голенища. Она осталась в бесформенной вишнёвой кофте и тощих затрапезных гамашах с растянутыми дырами на коленях. Стоя босиком на коврике в ледяном коридоре, хлопая ресницами, неуверенно протянула Даниле свою «одежду».

Мягко придерживая за плечи, он втолкнул её в жаркую прихожую и указал на низкий табурет у двери. Она послушно присела и, сняв целый кочан разномастных платков, которыми были укутаны голова и шея, словно дикий зверёк, принялась озираться. Приятной неожиданностью оказались её мягкие, слегка вьющиеся светлые волосы, которые нехотя рассыпались по вороту кофты.

Ангелы пахнут жувачкой Повесть09

Оставив её, Данила торопливо разделся; путаясь в самых простых действиях, стал разогревать на кухне ужин. Под треск яичницы прислушался к своим ощущениям. Дико и несообразно чувствовал он себя. Словно клал голову под гильотину. Почему? Почему не восторг — или хотя бы радость?! Руки мелко дрожали; потели ладони; в затылке застряло непонятное, но вполне чёткое, свербящее какое-то ощущение — как под прицелом. Страх? Хотелось всё время спросить, можно ли ещё отменить задуманное, насколько далеко всё зашло?.. У кого спросить?.. И ещё спросить — что же теперь?

На кой чёрт он затеял всё это, прилежно подготовил? Тем более что давным-давно определил для себя, что секс и насилие для него вообще не могут быть совместимы. Никогда. Даже не физическое насилие — любое… А всё дело в том, что однажды придумал он хитрую, как ему казалось, психологическую игру — «Эксперименты с совестью» (ах, как тонко, мля!…) Целью в ней было пройти — как по бритве — по границе между острым наслаждением, интересом — по одну сторону, и отвращением, ужасом — по другую. Почему бы и нет? Заполнить пустоту холостяцкой жизни, тем более что увлекательная игра эта была совсем безопасна по причине своей умозрительности! Приятно будоражила мысль, что можно всё это сделать, но он-то этого не сделает всё под контролем… Регулярные заступы на шажок за границу постепенно превращались в параллельную тропку. И параллель эта всё более отклонялась. А тропка (надо же!) вела к цели…

Он мог думать об этом часами, но никогда этого не сделать. Он мог составить стратегический план, но не исполнять его. Он, наконец, мог всё подготовить, но не использовать этого никогда в жизни… Мог даже начать исполнять его, но остановиться на самом краю… Ведь это просто игра. ПРОСТО-ИГРА, понял!!!

Лучше всего сюда подходило слово «обречённость». Словно Некто Иной раз и навсегда решил всё это за него, и ему теперь даже не приходится выбирать — гнусное ощущение собственного безволия. Многие маньяки описывают нечто подобное… Очнувшись от мыслей, заметил, что уже давно стоит, застыв перед открытым холодильником, с пустой консервной банкой в руке…

Вернувшись, он застал Аню в той же позе на табурете у порога. По его настоянию она содрала с себя ещё несколько слоёв нескончаемых тряпиц. С его же помощью вымыла закопчённые лапки. Стараясь не морщиться от исходившего от гостьи едкого запаха подвалов и котов, он невзначай, одними кончиками пальцев, осмотрел её волосы — насекомых вроде не было — и включил набираться ванну, на ходу сунув ворох тряпья в стиральную машину.

Ела она опять быстро и жадно, давясь и гремя ложкой; а то вдруг смущённо замирала и подозрительно косилась на Данилу. Так что запланированная беседа не состоялась. Сам он только и успел чуть-чуть перекусить, механически глотая пищу, не ощущая вкуса. Всё происходящее виделось словно сквозь толщу текущей воды. И было до пошлости схематично, убого, вульгарно. Ах, не так ему всё это представлялось! Совсем не так — и не для этого всё затевалось!

Тем временем набралась вода, и он помог Ане снять последние слои рванья, которое тоже последовало в стиралку. Поражённый её покладистостью, он проделал это с каменным лицом, бесчувственными, почти парализованными пальцами. Голенькая, покрытая нежным золотистым пушком, без единого изъяна, словно удивительная гипсовая статуэтка, она стояла перед ним в позе Нестеровской отроковицы, смущённо ломая руки. Ростом она доставала ему до груди и при ближайшем рассмотрении оказалась, наверное, на год старше, чем он думал вначале: да, около десяти где-то…

Началось! — теперь уже тревожно стучало в висках, когда он помогал девочке забраться в ванну. — С этого места, пожалуй, поворачивать поздно… Вот она, точка невозврата!.. Кожу лица закололо холодными иголками. Напряжённо вцепившись в его дрожащую руку так что натянулись тонкие жилки на её худеньком тельце, прерывисто вздыхая и покрываясь мурашками, она опустилась в горячую воду. Вместе взбили шампунь, превратившийся в пышный слой белой пены, и Данила принялся купать свою малолетнюю гостью. Запоздалые и не очень уверенные её попытки вернуть инициативу («Н-нуу, я с-ссама м-могу ведь…») увязли в его твёрдых и горячих намерениях. Делал всё, едва касаясь, — до сих пор ещё не доводилось ему мыть девочек. Разве что в мечтах. Приказав крепко зажмурить глаза, он густо намылил голову и долго скрёб её ногтями, после чего дважды промыл, поливая из душа. Волосы, к его удивлению, сменили при этом масть: из пыльно-серых, а местами грязно-горчичных, они теперь стали чудесного цвета спелой пшеницы.

С трудом унимая в пальцах тремор, попросил её встать на коленки и ладонями мыл худенькие плечи, спину и грудь с едва обозначенными, широко расставленными грудками, увенчанными розовыми сосцами. Под его неуёмными пальцами они как будто отозвались, отвердевая. Девочка взглянула на него слегка недоумённо — он сейчас же оставил это занятие и вымыл её по пояс мочалкой. Случайно в глаза ей попало мыло. Она начала судорожно тереть глаза кулачками, а через секунду и вовсе забилась тунцом, издавая жалобные вопли и разбрасывая вокруг фестоны пены. Совершенно не готовый к подобному, Данила в смятении содрал с себя влажную майку, хотя под рукой висело полотенце, и стал вытирать искажённое плачем лицо. Когда наконец инцидент был исчерпан и глаза промыты чистой водой, она смущённо, словно извиняясь, улыбнулась Даниле, сердце которого всё ещё колотилось, как собачий хвост. И, странно, после этого сразу как-то отпустило, потеплело в груди.

Но дальше контролировать своё состояние оказалось куда трудней. Держась за Данилино плечо, девочка встала в ванне, и он намылил ей попку и низ живота. (Едва слышно, безнадёжным шёпотом: «С-самааа?..») С дрожащими каплями воды на губах и подбородке, она отводила свои ставшие вдруг яркими серые глаза, а он стыдливо елозил руками по узеньким бёдрам и ягодицам, нырял под животик в послушно, но сдержанно раздвинутое пространство, оглаживал напряжённые ножки с невыносимо нежной внутренней поверхностью бёдер. Чувствовал себя до предела скованным, будто б не сам и придумал, организовал всё это, а отбывал тягостную повинность. Поэтому предательски срывающимся голосом почти не смолкая нёс что-то несусветное и — он надеялся — ободряющее и успокоительное. «Мама Милу мыла с мылом — Мила мыло не любила»… Мокрые детские пальчики на его плече нервно плясали. Намылил под конец ещё раз длинную складочку от живота до копчика и с сожалением взялся за мочалку. Провёл, щадя её самые чувствительные места, мочалкой и, когда она села на дно ванны, задрав над водой ножки, то почти с облегчением, неторопливо тёр их, радуясь передышке.

Спустив серую водицу, он включил «дождик», и подробно повторил всю процедуру, ополаскивая, лаская, полоская становящееся всё более розовым, распаренным, томительно тёплым тельце девочки. Завернул в полотенце с тигром, словно притихшего, разомлевшего в тёплой ладошке воробышка, и, удивляясь её невесомости, отнёс на диван. Казалось, из воды Данила достал совсем другую девочку. Обтёр её насухо, высушил феном волосы, и, как в забытой детской сказке, вдруг обнаружил на своём холостяцком лежбище маленькую голенькую принцессу. Худенькую, конечно. На щеках однако играл румянец, длинные светлые волосы свободно струились по обнажённым плечам, пухлые вишнёвые губы замерли в странной, едва заметной, будто бы тщетно сдерживаемой полуулыбке. Она неотрывно смотрела на него, словно ожидая чего-то, так что вдобавок ко всему накатило ещё и смущение: «Не могу!..»

И в третий раз Данила испытал восторг прикосновения, детально обрабатывая её тело смягчающим миндальным маслом. Затем они провозились ещё с полчаса, подстригая ногти, местами сломанные. Поначалу боясь причинить боль, но понемногу смелея, делал ей причёску с двумя тугими хвостиками и подравнивал чёлку, подстелив газету. К появлению девочки в своём обиталище он подготовился заблаговременно. Подарил ей шоколадного отлива атласные банты; нашёлся и лак для ногтей, пошловатого оттенка леденцов на палочке. Нашлись даже белые носочки, пришедшиеся ей впору. Однако обнаружилось, что её лохмотья, хотя и выстиранные, нужно ещё сушить. Пришлось ей надеть его джинсовую рубашку под тонкий поясок и подкатать рукава. Плохо ли, хорошо ли получилось, надевать на неё свои штаны Данила не собирался. Выходя в коридор, чтобы развесить её мокрую одежду, краем глаза увидел: согнув ногу и сосредоточенно прижав язык к верхней губе, девочка касалась кисточкой ногтей на ноге. При этом в тени живота, под съехавшей рубашкой приоткрылась маленькая складочка.

Развесил жалкие Анины тряпки и, прежде чем вернуться, несколько минут стоял в коридоре, прижимаясь лбом к поросшему снегом стеклу, голубому в свете сгустившихся сумерек. В течение последнего часа его непрерывно мучил стояк — надо было буквально сделать себе больно, чтоб отпустило. Когда лицо занемело, он с силой растёр его ладонями. Немного полегчало.

До сих пор она не сказала ни слова по своей инициативе. Лишь отвечала односложно на его вопросы, а то и просто кивала или пожимала плечами. Когда он, окутанный клубами пара, вернулся из ледяного коридора, Аня, совсем по-детски улыбаясь, протянула ему свои ноги и растопыренные пальцы рук:

— П-п-посмотри!

Боже!.. А что же ещё он делает всё это время!.. Подвёл её к зеркалу и сказал:

— Какая ты стала красавица! Кажется, я… влюбился…

Зачем сказал?

Девочка удивлённо смотрела на себя. Склонив голову, поворачивалась перед зеркалом, как загипнотизированная. Показывала своему отражению накрашенные ногти. Он тоже взглянул в зеркало, и на мгновение изображение в глазах раздвоилось, не желая нормально восприниматься. Словно фальшивый фотомонтаж, фейк: крохотная птичка и здоровый похотливый кот — не сочеталось это никак.

Данила накрыл к чаю в зале. Замирая от страха, в чашку, предназначавшуюся гостье, накапал изрядную порцию «Hot lady», прихватил полбутылки коньяка и коробку шоколадных конфет — спокойно! Я ведь могу только поговорить с ней и посмотреть на её реакцию? Так?..

С большой чашкой чая в перемазанных шоколадом руках, над журнальным столиком, она сидела напротив и с непосредственностью кошки, задрав на диван ноги, демонстрировала свою наготу, сверкающую под полами рубашки. А он пытался определить, замечает ли она его — нездоровый, да? — интерес к этому закутку её тела… Или настолько невинна, что не знает этого животного мужского любопытства? Наверно, подействовало возбуждающее средство — постепенно девочка разговорилась. При этом её личико то и дело искажала неприятная гримаса, и она трудно запиналась на какой-нибудь согласной. Впрочем, понять её было можно.

Да, ей действительно десять, и она сбежала из дома. После оказалась в приюте, потому что маму лишили родительских прав. Оттуда тоже убежала. В интернате ничего хорошего нету. Ну да — лучше уж на вокзале или в подвале… А ещё она жила у одних нерусских — цыган, кажется? — и продавала пакетики с какой-то дрянью. А потом с тётей Машкой… Нет, не хочет она в интернате… Старшие завсегда заставляют всё делать за них и вечно лупят. Неее, нянечки не заступятся, только всю дорогу матерятся или уши крутят. А чего им — стоит только приказать старшим, и младшие всё сделают. Ну и заставляют весь день работать… Ну там, ручки скручивать, или коврики плести… А у вас кошки нет?.. В интернате был кот Гришка-Пышка, её любимый. Кошек и котов Аня обожает, всегда делится с ними едой, а они её согревают ночами…

Чтобы повернуть беседу в другое русло, Данила рассказал пару забавных историй. Сам не зная зачем, он прилагал чрезвычайные усилия, чтобы она хотя бы улыбнулась. Под конец девочка тихонько рассмеялась. Смех у неё оказался на редкость приятным. Шаблонное определение «как колокольчик» в данном случае удивительно подходило.

— А м-мможно ещё конфету?

— Можно… Давай я капну тебе в чай коньяку?

— Он протииивный…

— Ты сначала попробуй, а потом говори! Пробовала раньше коньяк?

— Не-а…

Они отведали чаю с коньяком. Оказалось, совсем не плохо — если при этом обильно заедать конфетами. Продуманная заранее программа подразумевала для начала разговор на «порнографическую тему». В реальности же она вдруг показалась до безобразия глупой, совершенно неестественной. Данила мучительно подыскивал плавный переход, но ни черта не выходило, и, решившись, он неожиданно задал гомерически идиотский вопрос, к тому же совсем не тот, что собирался:

— Ты… видала когда-нибудь раздетого мальчика?

Опустив глаза и сразу став серьезной, Аня кивнула.

— А где?

Она неопределённо повела плечом.

— В инт-т-тернате…— и добавила: — старшие м-мммальчишки… заставляли т-трогать… это… ну…

— Н-да, — вынужденно сказал Данила, чтобы как-то замять собственное неожиданное смущение. — Заставлять — это…

Интересно, что как раз её вопрос почти не смутил.

— А взрослого?

Она кивнула, глядя куда-то в сторону.

— И кто это был?

— Дядь Жорка…

— Кто это — дядь Жорка?

— Ннн-ну один, там, к-к маме ходил-ходил…

— Ты у него видела?

Аня опять кивнула, опустив голову.

— Он тебе…показывал что ли? Или ты подсмотрела?

Аня равнодушно покачала головой, кривя рот.

— Он, когда ппп-прходил, мама нас ннн-на кх… ккк-кухню загоняла… А раз они д-долго не выходили, и Катьке на-надоело ж-ж-жд-дать. Она пошла посмотреть ч-чё они так долго…

— Кто это — Катька?

— Сссс-сестрёнка…Он сначала посадил ее на коленки и стал ей показывать свой х-х-х…

— Угумм, ясно, — перебил Данила.

— Вот такой вот, ог-г-громенный — как бревно. Потом стал ей в рот пиххх..хать…

— Погоди, а мама?

— Она на п-п..пполу спала… пьяная… Катька отбивалась от него. А я х-х-хотела ей помочь. Только он кааак даст мне… И Катьке, чтоб не орала… Ну, я на печку у-упала и руку обожгла. Сильно! — она показала на сгибе запястья симметричное пятнышко цвета печёного яблока, в форме не то бабочки, не то какого-то крылатого существа, которое Данила принял за родимое пятно. — Он Катьке рот закрыл и стал д-д-душить на кровати. Я мамку будила-будила. А че — её ббб… без толку будить, когда она пьяная…

На ватных ногах он обошёл журнальный столик и присел рядом с девочкой. Смущаясь, она зажала руки между голых коленок, выглядывавших из-под рубахи.

— Ты думаешь, он Катьку душил? — холодея, спросил Данила. Аня пожала острыми плечиками, и ему до слёз захотелось её обнять крепко-крепко, приласкать, как котёнка… Вместо этого он как-то деревянно привлёк её к себе, полуобнял. Она посмотрела на него, прищурившись, снизу-вверх, без улыбки, отрицательно покачала головой и снова отвернулась. — Ммм?.. — вопросительно протянул он и когда решил, что она уже не ответит, девочка вдруг негромко, но ясно сказала:

— Йй-еб-б…ааал?..

И хотя слово резало слух, ответ был настолько наивным, бесхитростным, что Данила, шмыгнув носом, от неожиданности чуть не прыснул:

— Гх-м, в общем, да… Я сейчас — чаю заварю ещё…

На кухне, вывалив еще горячую заварку в кадку с фикусом Филькой, Данила поставил чайник на плиту. Потом медленно опустился на корточки, тихо кряхтя и вцепившись в свои волосы; сидел так, раскачиваясь, пока чайник не начал подвывать. «Сволочь ты! Ох, и сволочь!..» — сказал он своему другу-фикусу и долго умывался, прежде чем вернуться в зал.

Аня выкарабкалась из-под стола, держа в руках золотые часы — подарок матери Данилы, которые он потерял года два назад.

— И что потом с Катей?.. — спросил он, разливая кипяток в чашки.

Она несколько секунд смотрела на него, не понимая:

— А!.. Б-болела долго… А п…потом убежала из дома.

— Как болела?

— Лежала всё в…в-вввремя и н-не разговаривала…

Данила сел ней рядом с и потрогал своё лицо.

— А ты… пробовала?.. Как… э… Катька и этот…

Она насмешливо взглянула на него:

— Ййеб…ббаца? Нее… В инт…тттернате мальчишки старшие за-заставляли девочек т-ттак… делать с ними… Ну, это… с-с-сосать…

— А ты не делала?.. Думаешь это плохо?

Она пожала плечами.

— А девочки?

— Н-ну… — она удивлённо подняла лицо, словно это только что пришло ей в голову.

— А чё? Светка и Гульнара тоже — они с-са-сами… ходили ночью к мальчишкам. А старшие девочки с м-мальчиками всё время так делают…

— Может, им нравится?

Аня опять пожала плечами, и в доме стало так тихо, что стало слышно ворчание настенных часов. Данила сухо сглотнул.

— Ты меня не боишься?

Девочка молча быстро покачала головой, глядя в пол.

К чёрту! К чёрту! Дурак! Я же не смогу! Утром отвезу обратно… Нет — не обратно же! Куда?.. И пусть хоть что-нибудь хорошее вспомнит потом… Взгляд его упал на затылок Ани, скользнул по серебристой ложбинке на её невинно-детском затылочке… Он закрыл глаза и шумно, с остервенением втянул носом воздух:

— Смотрела когда-нибудь п…порно? — спросил он, неожиданно заикаясь, как она.

— Ну, н-ннет…

Он нащупал непослушными руками пульт видео и включил заранее приготовленный фильм. Теперь заново глядел эту порнуху её глазами и едва ли не краснел. А зритель она была благодарный. Так, как смотрела она, наверное, смотрели только первые немые фильмы. Вполне бездарное немецкое порно с заезженным сюжетом про слесаря она воспринимала как Шекспировскую драму о Ромео и Джульетте. Тараща глазёнки, Аня напряжённо следила за диалогами и прижала к щекам ладошки, когда героиня бросилась наконец в объятия слесаря-сантехника. Она таскала себя за хвостики и диким взглядом стрельнула в Данилу в том месте, где герои стали раздевать друг друга. Он выбрал именно этот фильм потому, что акцент сделан был на неземном блаженстве, которое от начала до конца испытывает героиня. Она демонстрировала его глазами, жестами, выражала стонами и давала понять иными доступными средствами. Девочка была явно потрясена — Данила почти гордился своим выбором. Дело же было в том, что она впервые смотрела видео.

После второго сюжета он спросил:

— Понравилось?

— Да!

Сжав пальцы ног в тапках «в кулаки», Данила спросил:

— Хочешь так же… попробовать?

Девочка оцепенела, смущённо глядя в пол.

— Обещаю, если тебе не понравится или будет хоть чуть-чуть… ну, неприятно — мы не будем! — поспешно добавил он, чувствуя, будто что-то выскальзывает из рук и вот-вот разобьётся.

Похоже, как… В детстве он неплохо пел. Однажды учительница, волнуясь, на торжественной линейке взмахнула рукой, и Данила восторженным, звенящим от высокой ответственности голосом запел соло: «Взвейтесь кострами!..» А весь класс «подхватил» то, что положено по сценарию: «По долинам и по взгорьям…» Он налил ещё чаю с коньяком, распечатал плитку шоколада, ощущая себя дурак-дураком…

Румянец заиграл на её щёчках, и она уткнулась в чашку, оттягивая ответ.

— Ты самая красивая девочка из всех, что я видел! Я влюбился в тебя… — с отвращением к себе услышал он собственный голос. — А знаешь, что делают влюблённые?.. Они ложатся вместе… спать, — совсем уже как-то фальшиво добавил Данила. — Аня слабо кивнула, продолжая молчать. И продолжая глядеть в пол. — Если хотят… — закончил он и добавил про себя: «Вот и всё пропало…» Он даже толком не мог сказать, что это — «всё». Лишь чувствовал, что идиотизм ситуации достиг своего предела…

В тягучем молчании они допили чай, и Данила стал обречённо стелить ей постель на диване. Разрывал с усилием слои крахмальных простыней и аккуратно вкладывал уголки одеяла в картонный пододеяльник. Аня сидела в кресле, листая прошлогодний Cosmopolitan; время от времени она тревожно поглядывала на Данилу. Украдкой опустив взгляд, под сенью её рубашки всё так же можно было увидеть… Но смотреть теперь почему-то не хотелось.

Он притащил её с намерением совратить и… Ах, чёрт, да понятно зачем он её тащил к себе…Однако что-то в ней — в её глазах, смехе, молчании… Не ожидал он, что такая маленькая глупая девочка может настолько… Одно дело — девочки вообще… Он что… правда, влюбился?! С мгновенно накатившим истеричным весельем Данила почувствовал, что самое уместное сейчас было бы грызть кончики пальцев. Даже испытал внутренне, как это было бы. Отдуваясь, с трудом подавил накат.

Видимо чувствуя взгляд Данилы, Аня подняла лицо, подсвеченное снизу бликами от страницы. Ох, какая же ерунда! Похоже, он, в самом деле, влюбился. Ффу-у-у-ххх!.. То есть щёлочка в тени её подола продолжала его волновать, но гораздо больше теперь его волновало её лицо. Ему по-прежнему, если не больше, хотелось прижимать к себе её чистенькое детское тельце, сливаясь с ним в щенячьем экстазе, — но едва он представлял, как искажаются от боли её трогательно пухлые губы, его твёрдый мужской орган охватывала предательская слабость… В самом деле, на него особенным образом действовало выражение её рта, особенно почему-то нижней губы, по-детски оттопыренной вперёд. Как будто она обижена на весь мир…

Но ведь так не бывает! Она слишком мала для большой любви, — непоследовательно и неожиданно, словно наткнувшись на стену, подумал Данила. — Да и разве настоящая любовь возникает так быстро? Он уверенно оборвал себя, пока это не зашло слишком далеко: эк хватил — любовь! Ну жаль её, да… Стыд вот, наконец, проснулся. И всё!..

Чёрта с два это был стыд.

Ангелы пахнут жувачкой Повесть03

Они сняли кожаный поясок с рубашки, и Данила, укрыв девочку одеялом, присел рядом на пол, вглядываясь в её лицо. Хотелось просто побыть рядом. И было отчего-то страшно находиться рядом. Это был до боли знакомый признак. Забытый и опасный. «Цапля чахла, цапля сохла…» Глаза её, невероятно большие, блестя, озабоченно вглядывались в его лицо. Как в неизвестность космоса… Она казалась побледневшей в свете ночника. Деревянным пальцем он погладил её щёку, пожелал спокойной ночи и, едва касаясь, сухо поцеловал. В губы… «Цапля сдохла…»

Лёжа в темноте спальни, по соседству, и продолжая ощущать на губах прикосновение Аниных губ, он гнал из головы всякие мысли, поставив себе целью уснуть. Уснуть любой ценой. Очевидно, тем труднее было этого достичь…

Не сказать, чтобы ему совсем не нравились половозрелые женщины. Из них он знавал нескольких, заслуживавших его внимания. Однако то была красота совсем иного, скорее, чуждого ему рода. Вот не было в них тайны, хоть тресни! А если была, то искусственно созданная, рутинно выдуманная рациональная «тайна», за которой ничего, по сути, нет, — кроме скуки или корысти, желания повыгодней выскочить замуж.

Иное дело — девочки-подростки! Тайна их такова, что они сами в ней ни черта не понимают. Если и пытаются, подражая взрослым, чего-то там крутить, то настолько безыскусно, что это только подчёркивает их настоящее, словно бы и не совсем человеческое, естество. Однако знают, или, скорее, чувствуют в себе это, и сами очарованы той силой, что расправляет крылья в самом центре их тела…

Перед глазами неотвязно стояла картинка: длинные ножки из-под рубашки. Он ворочался, неожиданно громко для себя вздыхал, потом, наконец, решившись, садился в постели: да какого чёрта! — но через пару секунд падал со стоном в подушку и принимал очередное окончательное решение спать. Во-что-бы-то-ни-стало!..

Если писать образно, то женщину он бы вылепил как некий налитой перезревший плод — тронь и лопнет, брызгая соком во все стороны. Девочка же в аналогичном представлении виделась ему как бутон колокольчика, подснежника на тонкой грациозно изогнутой длинной ножке… Может быть, дело в том, что Данила не наигрался с девочками в детстве? Да так и остались они для него хранительницами чудесной, с мятным привкусом, природной тайны. Воплощением неизведанного…

Примерно через час Данила вдруг поймал себя на том, что лицо Ани, стоявшее в глазах, на самом деле — не её! Бессознательно он добавил к нему какие-то идеальные черты, а что-то, видимо, забыл, исказил. Ему захотелось сию же минуту встать и восстановить этот образ, увидев её при свете ночника. Освежить эти мелкие, невероятно реальные и милые подробности: неописуемо мягкий очерк между щекой и подбородком, и, особенно, эта самая, совсем не брезгливо оттопыренная нижняя губка с этакой бархатной детской тенью под ней… Вместо этого лёг на бок, глубоко вздохнул, туго завернувшись в одеяло, и в очередной раз совершил безуспешную попытку расслабиться… Нет! Ну не кретин ли?! Ведь завтра же будешь жалеть, что не воспользовался!.. Рядом! В соседней комнате мечта, нимфеточка — пальчики оближешь!.. «Тоже мне — осёл буриданов! Столько сил и средств потрачено и теперь — сомневаться в последнем шаге?!» — деловито и почти развязно долдонил внутренний голос. — «Стоит воз овса, возле воза овца»…

Повернулся на другой бок, стараясь сосредоточиться на глубоком, размеренном дыхании… Как змея, неслышно и мягко, в сознание вползло недавнее воспоминание: ощущение в ладони, скользившей по её телу. Молочная нежность кожи, трогательная заострённость ягодиц… Завернутое в полотенце легкое тельце… Он снова резко сел.

В темноте дверного проёма как будто мерещилось неясное очертание, похожее на привидение. Не успев сообразить, что это может быть, на мгновение испытал лёгкую дурноту. Взял себя в руки: так!.. что это?.. Присмотрелся. Прижавшись к косяку, совершенно беззвучно и неподвижно в двух метрах от него стояла девочка. Галлюцинация! — с сумасшедшим восторгом пронеслось в голове.

— Аня? — хриплым шепотом позвал он.

«Привидение» зашевелилось и, шлёпая босыми подошвами, медленно подошло к кровати. Раздались прерывистые вздохи, редкие всхлипы. Данила схватил её за безвольно висящую ледяную лапку, притянул к себе, усадил рядом. Аня тихо плакала, изредка шмыгая носом. Всё лицо, руки и рубашка на груди были мокры от слёз.

— Ты чего плачешь! — ошарашено спросил он, пытаясь глотком протолкнуть бухающее где-то в горле сердце.

Она заплакала в голос.

Честно говоря, меньше всего он ожидал, что Аня может заплакать. В его представлении, закалённая суровой сиротской жизнью, она на это была просто не способна.

— У тебя что-то болит?

Силуэты хвостиков закачались отрицательно.

— А чего?..

Она отчаянно замотала головой.

Ничего Данила не понимал. Прижал её к себе — мокрую, всхлипывающую, жалкую — укрыл одеялом. Постепенно она затихла, изо всех сил обняв его руку, — она отогревалась, сопя заложенным носом. А его вдруг холодным штырём пронзила такая простая и очевидная мысль, что даже сердце заломило от непосильной её тяжести: а ведь я завтра повезу её в ближайший приют! Ничего с этим невозможно было поделать. Хуже: ведь он собирался отвезти её обратно на тот же вокзал! В то продуваемое помещение с обгорелыми стенами и кучками замёрзшего говна по углам…

Или не на вокзал — в приют? С каждой секундой Данила всё сильнее погружался в пропасть самоуничижения и отчаяния. Во что же это он сам себя втравил, идиот! Ах, как красиво теперь выглядит сама идея сексуальных игр, если завтра — в приют. А там, в приюте?.. О, чёрт!.. В этот момент Аня повернула к нему лицо. От снега за окном в спальне было достаточно света, чтобы разглядеть её опухшие глаза с тенями под ними и губы, кривившиеся в трудно сдерживаемом плаче.

— …на ухо!.. — разобрал Данила между всхлипами.

Он наклонился к ней.

— Давай… лежать вместе, как… влюблённые… — сказала она.

Эффект был как от удара в пах. Он откинулся на подушку. Девочка торопливо поднялась на колени рядом с ним. С огромным трудом борясь со смущением и, видимо, заиканием, она снова приблизила горячие сухие губы к его уху:

— Я тоже… — прошептала она, замолчала и горячо выдохнула ему в шею; затем, собравшись, закончила совсем тихо, так, что он скорее догадался, чем расслышал: — влюбилась…

Чтобы не взвыть и не сделать что-нибудь страшное от отчаяния, он схватил глупенькую и прижал к себе, стал целовать солёное от слёз лицо. В голове стало пусто и звонко — только, будто молнии, вспыхивали отдельные панические мысли: доигрался, сволочь?!!.. я же предупреждал!.. что теперь делать!.. — и даже металлический голос здравого смысла: ну-ка, приди в себя!.. всё это глупости, детские игры!.. Однако продолжал целовать ставшую такой близкой, сдавшуюся ему на милость… свою нежную девочку. Она неуверенно гладила его лицо ладошками, неумело целовалась в ответ. И эта её покорность была так трогательна и так беспредельно страшна, что волосы на затылке вставали дыбом, а по спине бежали мурашки: что же делать-то теперь с ней?!.. Пока он путался в своих мыслях, Аня, горячая, как капля тающего воска, оказалась лежащей на спине между его упертых в постель рук. Он расстегнул верхнюю пуговицу на её на рубашке — объясняя себе, что хочет чуть-чуть остудить её, — и тут она сама своими торопливыми пальцами стала помогать ему, расстегиваясь дальше. Тогда он, наклонился и поцеловал её в пылавшую щеку, потом в шею, в грудь… Она закинула руки ему за шею, но не обхватила, а держа на весу, лишь слабо касалась. Губами нашёл маленькие, почти незаметные возвышения грудей, подышал на них, поцеловал — обмирая и ужасаясь тому, что делает. Это было совсем не так, как он себе представлял. Руки её дрогнули у него на затылке, и коротко, по-детски вздохнув, она прикрыла глаза. Он опустился на локти, ладонями взял её под невесомо худенькие плечи, сжал нежно, приподнял над постелью, двинулся обратно наверх, целуя открывшуюся шею, огненные щёки и губы, большие, нежные, сочные; мокрые веки зажмуренных глаз с пушистыми ресницами, виски с туго стянутыми к хвостикам волосами. Ему чудилось, что прямо на глазах вскипает котёл с колдовским, драгоценным зельем, и он стремится удержать кипяток в пределах, не расплескать, прикрывая края голыми ладонями. И теряет его… Девочка дышала жарко, неровно и часто — до головокружения, так, что он притормаживал её, закрывая ей ротик поцелуями и ощущая щенячий, сладковатый запах её детского дыхания. Постепенно он вернулся к грудкам, приник к бугоркам и, потихоньку зажимая губами сосочки, стал теребить их языком. Анины руки снова взметнулись к его голове, и непроизвольно на мгновение она прижала к себе его лицо. Соски увеличивались прямо у него во рту, кожа вокруг них собралась складочками. Аня протяжно поскуливала. Её влажные ладошки двигались теперь по плечам его и спине. Целуя, медленно опустился ниже. Всё её тело извивалось, пальцы остро вцепились в кожу его плеч. Она застонала, словно в бреду, когда, поцеловав каждый сантиметр живота, коснулся губами самого верхнего краешка складки. Мотая головой, словно защищаясь, она била по подушке тугими хвостиками, но крепко держалась.

Очнувшись на секунду, он вдруг сообразил, что для маленькой девочки это, пожалуй, слишком. С сожалением, почти остервенением, оторвался. Она протянула руки и слабо пискнула: «Ещё!..» Сейчас же сдался, поймал и ещё тысячу раз поцеловал детские пальцы, запястье со шрамиком от ожога, приговаривая что-то успокоительно-нежное. Лёг рядом, прижал к себе спиной, изгибаясь изо всех сил, чтобы не упираться в неё грубо торчащей шишкой, обнял драгоценную свою находку, уткнувшись лицом ей в плечико, дышал на неё и гладил, пока она не перестала дрожать и задыхаться…

Под утро ему приснилось Нисхождение. Падал вверх тормашками с неба в ощетинившееся острыми валунами ущелье под дикарскую, ритуальную видимо, нечеловечью какую-то речь. Оглянувшись, видел между «тормашками» удаляющийся пятачок луны… Неким чудесным образом случилось, что стены пропасти стали нежно обнимающими шелковыми голубиными крыльями, а речь — торжественной и томительно-прекрасной музыкой, такой, что хотелось плакать от невыносимой красоты.

…Порхание крыльев и крики дерущихся под окном воробьев — первое, что услышал Данила, проснувшись. Открыл веки и встретился взглядом с огромными серыми глазами Ани, смотрящей на него в упор, не мигая, серьёзно. Затем губы её дрогнули, на щеках обозначились ямочки, и она вдруг застенчиво улыбнулась, словно солнечный зайчик пробежал по подушке:

— Ты храпел!

Он поднялся, потёр лицо. На щеке — слюна. Хорошенькое зрелище он собой представлял!

— Доброе утро, Анюта.

Она перевернулась на спину. Укрыта по пояс, розовые сосочки торчат в разные стороны: один чуть примят, но под его взглядом медленно расправляется; девочка перестала улыбаться и, как вчера, поглядывает на него исподлобья. Протянул руку, погладил плоские холмики. Лицо её тут же изменилось — теперь она следила за его рукой на своей груди несколько снисходительно…

Данила встал и приготовил завтрак.

Что-то в привычном старом доме неуловимо, но разительно изменилось. Данила машинально перемещался, отправляя утренние обряды перед краном, кофемолкой, очагом, ловя себя на том, что замирает, озирается в поисках чего-то «этого». Будто бы изменилась в комнатах глубина эха…

Такое — он, вдруг, вспомнил — уже было с ним лет в двенадцать. Данила проснулся однажды утром с ощущением удивительного чувства, напоминающего канун праздника. Особого, «взъерошенного» что ли, уюта? Как сказать-то? Ощущения чего-то мягкого, сладкого, но не связанного с тактильными или вкусовыми сигналами, нежно вползли к нему в душу задолго до пробуждения и, он некоторое время забавлялся с этим чувствами, не открывая глаз и притворяясь спящим. Те, у кого есть родные сестры, никогда-никогда не поймут этого чувства: в доме девочка. Именно: девочка в доме.

К ним с тёткой Нинкой приехала двоюродная сестра Юлька и заночевала. Точно так же, проснувшись, он замечал в доме перемены, вроде бы и обычные (у них частенько на выходные живали близкие и дальние родственники): там пара тонких носочков в зеленую полосочку, небрежно брошенных у прикроватного стула с одеждой, здесь распушённое розовое колечко резинки для волос, в ванной зубная щетка с весёлым пингвином вместо ручки. Но почему всё это вызывало какое-то предпраздничное ощущение? Может дело было во вчерашнем — незабываемом! — вечернем инциденте?

Вечером, познакомившись с городской сестренкой, и найдя её сногсшибательно интересной, он принял деятельное участие в размещении гостей на ночь. Тогда тётка Нинка со свойственной ей «городской» инфантильностью предложила положить… Данилу и Юлю вместе на полу. Повисла особая пауза, в течении которой сердце Данилы летело в пропасть — серебряную и голубую… Бабушка не грохнулась в обморок только потому, что прошла войну и была настоящей «деревенской бабкой»… И тем не менее их положили в одной комнате, хотя и в разных её углах, в присутствии тётки, матери, и мелкого, но вредного троюродного племянника, кстати (или некстати?) приехавшего с ними…

Только сейчас Данила понял, что изменило атмосферу холостяцкой норы. Просто очень тонко, едва уловимо — где-то на грани восприятия — пахло девочкой…

Анюта, надев вчерашнюю рубашку и обняв коленки, сидит в уголке голопопая; следит за ним сквозь нечёсаные волосы. Словно чувствуя перемену в его мыслях, растерянно ловит взгляд Данилы. А мысли, в самом деле, постепенно съехали в чёрную часть спектра. Как теперь выпутываться из этой проблемы? Нацепить на девочку вчерашние её тряпки и выкинуть где-нибудь на улице? Даже представить — всего корёжит. В детдоме, приюте ли — какая, чёрт, разница! Да просто он не хочет теперь без неё!..

Удочерить?.. Ага! Не изволите ли? Нимфеточку? Вам упаковать или прямо так?.. Сами оденете?.. В неполную семью её, скорее всего, никто не отдаст. Что там в законах об этом? Надо непременно узнать. Жениться на ком-нибудь фиктивно? Стоит какой-нибудь сволочи догадаться о цели такого брака — а оформят опекунство, разумеется, на двоих (следовало признать, Данила пребывал в блаженном неведении касательно этих формальностей) — это же самому вложить в её руки орудие шантажа! Нет, положение, похоже, безвыходное. «Жри ржаной корж, рожа»…

А собственно, какие такие цели? То, что было вчера ночью?.. Да ведь и не было ничего! И больше не будет… Дааа…

Вид босой и грустной маленькой «любовницы» с растрёпанными волосами, старающейся казаться незаметной, вывел его из равновесия. Мысленно он собрал проблемы в кулак, размахнулся и грохнул их об пол — так и брызнули осколки: ну их к чертям — в самом деле! Можем мы прожить один день без них?! Сгрёб Аню в охапку, отнёс в ванную, заставил умыться, вытер, причесал; не очень умело, но очень старательно завязал банты. Сели завтракать. Аня застенчиво улыбалась. У него отлегло от сердца. На время.

— Подождёшь минутку? — Данила, накинув куртку, подмигнул Ане и выскочил во двор. Аппетитно хрустя башмаками по утоптанному снегу, выволок из гаража приставную лестницу, заляпанную сухим голубиным пометом. Что-то следов многовато во дворе. Или кажется? Кому здесь ходить-то ещё? Взобрался на чердак.

Несколько раз двоюродная сестра Юлька привозила лишнюю одежду, какое-то барахло, то мотивируя это ремонтом: «полежит у тебя немного – потом заберу», — то просто: «ну, жалко же выбрасывать! А у тебя места тут прорва…» Понятно, что о вещах этих благополучно забывалось сразу и навсегда. Ударяясь головой о низкие перекладины, щедро декорированные паутиной, пробрался к слепому от пыли оконцу, содрал пыльную же занавеску. По отношению к размерам чердака мешки с одеждой выглядели сиротливой стайкой пингвинов, собравшихся погреться у каминной трубы. Стараясь не поднимать пыль, развязал и принялся рыться, слабо надеясь найти что-нибудь, хоть как-то подходящее девочке. Как ни странно, в одном из мешков обнаружились вещи как раз на Аню. Ну, от силы на размер больше. Имелось практически всё: от нижнего белья, до тёплых брюк и курточек со стриженой опушкой! Нашлись даже девчачьи трусики! Это было тем более невероятно, что у сестрицы росли двое сыновей, Данилины племянники. Тогда откуда? Чёрт знает, что можно найти на чердаке собственной дачи!

Видение в окне

Спустился с мешком на плече и… наткнулся на Аню. Засунув руки в рукава рубашки и поджав пальцы в тонких носочках, она стояла на снегу, плотно сжав посиневшие губы и нахохлившись, как воробей.

— Мать твою!..

Схватив подмышку дрожащее тельце, едва сдерживаясь, чтобы не накричать, он отнёс её в дом, посадил в угол дивана и стал растирать покрытые цыпками ледяные ноги. Девочка, смущённая, сидела, опустив лицо.

— Зачем голая на улицу выскочила-то?

— Испугалась…

— Давно стоишь?.. Я же сказал — скоро вернусь… Эх…

— Там Тамар Иванна… смотрела…

Прекрасно понимая, что это какая-то чушь, Данила, однако почувствовал слабость в коленях.

— Ну и где? Где она смотрела? Что ты сочиняешь? Какая Тамара Иванна?

По надутым губам Ани, он понял, что она готова зареветь.

— Ну ладно, верю, верю, смотрела… — он старательно закатал её в плед с дивана, обнял свёрток.

— Кто такая эта… Тамара?

Совершенно серьёзно глядя ему в глаза, ища в них доверия, она ответила:

— Заведующая. В интернате.

— Ты думаешь, что она пришла… сюда? — он едва не засмеялся от облегчения.

— Покажу! — решительно закопошилась Аня, выбираясь из пледа.

Ещё чёрт знает, как у неё с психикой… — устало думал Данила, пока девочка волокла его в зал, крепко вцепившись в руку. — Может, больная…

Не выпуская руки, она указала за окно, совершенно неподдельно съёжившись от страха и прижимаясь к Даниле. Он опустился на колени, пытаясь взглянуть с её ракурса и уже понимая, что ей просто почудилось.

— Ну, где эта… пришелица?.. — спросил он.

— Вон смотри, видишь там, возле забора… Ну с чёрной сумкой же!..

Данила добросовестно пытался собрать детали, из которых сложился бы образ «заведующей», как на картинке: «найди, куда спрятался зайчик». Ничего такого там не было.

— Анюточка… тебе просто показалось… Ну я верю, конечно…

— Нет, смотри — в красной шапке!..

Единственным «красным» пятном в том направлении был крашеный лист жести, прибитый к забору ещё предыдущим хозяином. Собственно, и не красный уже, а бледно-лиловый. Что-то он там латал… Надо бы по весне подновить… И тотчас же с пугающей ясностью Данила увидел грузную фигуру женщины в красном вязаном берете, чёрном пальто с грязно-серым воротником (сугроб на ветке яблони, стоящей гораздо ближе), держащей в руках огромную чёрную сумку (угол собачьей будки, в которой никто не жил). Она стояла, слегка скособочившись, как стоят уставшие пожилые люди, измученные болью в спине, и пристально глядела тёмными глазами прямо в окно (крошечное засохшее яблочко на ветке и ржавая пробка бутылки, прибитая зачем-то к стволу)… Это действительно было жутковато. Он сел в кресло и взял девочку на руки, обняв вместе с поджатыми коленками:

— Ты моя маленькая придумщица… Не бойся никаких тамарыванн. Никому тебя не отдам… — и долго-долго он сидел так, чувствуя, как всё реже вздрагивает, отогреваясь, его Анюта. «Задрожал с разбегу зайка от коряжки на лужайке»…

Несмотря на то, что одежда пролежала никак не менее трёх лет, всё было выстирано, не тронуто мышами, а кое-что, казалось, даже ни разу не надето. Разбор и примерка вещей доставили Ане много радости. Не меньшее удовольствие испытывал Данила, украдкой поглядывая в её круглые от тихого восхищения глаза. Как, впрочем, и на всё остальное…

Ему вдруг пришло в голову, что за весь этот день он почти не слышал, как запинается речь девочки, и не видел того неприятного искажения её лица, как накануне. Чтобы не спугнуть чудо, он суеверно молчал. К вечеру, когда мороз стал понемногу отпускать, они смогли экипироваться для прогулки. Конечно, кое-чего не хватало: шапочки, зимней обуви. Но они с честью вышли из положения: на голову повязали роскошный бежевый шарф, а тёплые полусапожки одного из племянников вполне заменили девичью обувь. Хотя и громоздкие, с тракторными протекторами, но по ноге, они чудесно подчеркивали хрупкость её фигурки. К выходу на улицу готовились основательно — как к серьёзному мероприятию. Данила начистил всю обувь, вскрыв новый тюбик водоотталкивающего крема.

Кажется, наивысший восторг Ани вызвали кожаные перчатки с меховой опушкой. Надев их, она долгое время не могла налюбоваться. Подносила их к лицу и даже, кажется, нюхала. Данила и сам с удивлением отмечал, до чего изменила её одежда. Даже осанка и походка её стали… благородными, что ли? Оказывается, она умела неторопливо гулять, задумчиво касаясь руками заснеженных веток. А потом остановиться в нескольких метрах поодаль, чтобы грациозно оглянуться и, придерживая край капюшона, ждать, пока Данила догонит. Впрочем, дело, возможно, было и не в одежде.

Даже летом в окрестностях Данилиной дачи чрезвычайно редко встречались люди. Так — забредали пару раз за всё время случайные грибники. Единственное строение по соседству — невероятно обветшавшая, убогая избушка с заросшим палисадником, пустовала. Зимой же здесь вообще никого не встретишь, несмотря на близость автомобильной трассы — полтора километра.

Болтали по дороге о разном. Выяснилось, что в интернате она серьёзно увлекалась рисованием. По какой-то, надо полагать, благотворительной программе посещали выставки живописи в местной галерее — руководил всем этим увлечённый учитель, Семён Николаич. Имя произносилось с трогательным пиететом. Тема — Данила понял сразу — с которой опасно иронизировать. Довольно странно было слышать из её уст имена художников, названия картин. Перов, Айвазовский, Васнецов, Фёдоров… Какие-то «спящие дети», «летающие девушки», «невесты»… Сам-то Данила свои познания в этой области почерпнул в основном из «Огонька» и твёрдо помнил только, что Шишкин нарисовал «Трех медведей»… Кажется…

— Чего ж ты удрала-то оттуда?

— Меня хотели перевести… Куда-то. И там бьются старшие… и воспитатели…

— И Тамара Иванна?

Она не ответила, только засунула руку ему в карман и, найдя ладонь, вцепилась в неё.

Река с этого берега была покрыта толстым льдом. Они расчистили от снега узенькую дорожку и с полчаса катались, разгоняясь, падая, таская друг друга на поясе от пальто. Её смех возвращался с другого берега звонким эхом.

Когда в сумерках короткого зимнего дня двинулись обратно домой, пошёл крупный теплый снег, который мгновенно скрал эхо, сузив огромный лес до масштабов уютной парковой эстрады. Аня ловила ртом снежинки, капюшон съехал ей на глаза, и вид у неё сделался какой-то пиратский — заговорщицкий. «Кукушка кукушонку купила капюшон — как в капюшоне кукушонок смешон!» Явно она собиралась что-то сказать этакое. Данила видел её насквозь. Так что когда она спросила с наигранным равнодушием, он был уже более или менее готов.

— А то, что мы вчера делали — это было что?..

То она бегала, обгоняя его, отставая, а теперь вдруг пошла рядом, загребая носками сапог сугробы шелковисто-влажного снега.

— Это было недоразумение.

Она поправила капюшон, сунула руки в карманы.

— Ну, как это… н-называется?

— Это, милая моя, называется «состав преступления»… И «совращение малолетних». За это сажают в тюрьму на много-много лет, если, конечно, не расстреливают на месте.

Она подняла голову, посмотрела на него — не разыгрывает ли её Данила?

— За что — в тюрьму?..

— Видишь ли… Ладно. Это называется… «заниматься любовью».

Видно было, что ей хочется задать одновременно кучу вопросов. Наконец она поймала его руку и спросила:

— Так делать… нельзя?

Что ты тут ответишь? Что такое «йебацца» она, видите ли, знает…

— Видишь… (вот привязалось слово!) Выходит — нельзя…

Теперь она совсем не смотрела под ноги — следила за выражением его лица. Он постарался сделать его как можно нейтральнее.

— Почему?

— Если честно, то я не знаю. Запрещено законом — и всё тут.

Похоже, его ответ сразил Аню наповал — почти до самого дома она уже не шла, а волочила ноги; ссутуленная, сосредоточенная. В себе.

И когда уже заплясали сквозь ветви знакомые оранжевые огоньки дачных окошек, печальным, замогильным голосом она сказала:

— Ты вчера сказал, что… влюблённые, если хотят, то… спят вместе…

Данила почувствовал холод и усталость. Как будто действительно — всё пропало!.. Ботинки всё-таки промокли, несмотря на патентованный водоотталкивающий крем… Он обнял девочку за плечи, слегка прижав к себе, и усилием воли разжал онемевшие челюсти:

— Умеешь готовить чипсы? Пойдём, научу…

После ужина он растопил камин и бросил в него тряпки, в которых пришла Аня. К ритуальному сожжению она отнеслась совершенно равнодушно. Затея с чипсами её не заинтересовала. Ела она мало и без аппетита, что на неё было не похоже. Пугающе непохоже. Но для себя-то он всё решил окончательно. Решил же? Всё то время, пока он мыл посуду, расставлял у камина сохнуть обувь, Аня в гостиной нарочитыми, тягуче-медленными движениями листала какой-то журнал. Это походило на раннее утро первого января. Осколки проблем, разбитых накануне, как в кошмаре, сползались, срастались вновь во что-то ужасное, неубиваемое, неотвязно-мстительное…

Где-то Данила вычитал, что с психологической точки зрения, оказывается, нет никакой разницы, боишься ты какой-то вещи или ненавидишь её — всё едино: ты подсознательно её боишься. Так вот, если честно, Данила не любил женщин. Ещё в юности он обнаружил в себе некое отличие от прочих мужчин, которое пытался объяснять стеснительностью и едва ли не утончённостью натуры — что льстило его самолюбию, выставляло его особенность в совсем безобидном, даже благородном свете. Именно: обладание девушкой для него совсем не означало, выражаясь литературно, «завоевать её». Слово «союз» — если бы его так не извозили в ассоциациях — лучше всего отражало его чаяния. К сожалению, это относилось только к нему…

Гормональный всплеск — и лучшие друзья превращаются в самцов во время гона, которые только и ищут повода, чтобы сцепиться рогами. Выпендрёж перед самками. Выпендрёж друг перед другом. Данила чувствовал себя единственным трезвым дураком на вечеринке.

Девушки, милые, хрупкие, такие беззащитные создания — взять и нести как тёплого котёнка за пазухой — имели Власть, знали, как ею пользоваться и исключительно успешно манипулировали: натравливали, мирили, отправляли к чёрту мальчишек, да и самого Данилу, по малейшей своей прихоти. В сравнении с любой из них он чувствовал себя как охотник палеолита с копьём против аппарата КГБ. Это ещё кто кого мог взять, как котёнка, за шкирку!

С другой же стороны, они явно демонстрировали, что сами желают быть схвачены, повергнуты наземь и изнасилованы. В том или ином смысле. Девушки, с которыми он встречался, сначала со снисхождением, потом с недоумением ожидали, когда наконец он притрёт их к стене твердым мужским плечом, сунет руки «куда не положено» и «заслуженно» схлопочет (к обоюдному восторгу) по довольной своей роже («все мужики одинаковы!» Занавес…)

Постепенно этот заскок он обнаружил в истории и литературе — где, безусловно, эти подозрительно театрализованные отношения между полами были покрыты патриархальной позолотой добродетели, больше — рыцарства, героизма! Данила пытался примерять на себя весь этот сивый бред, но он никак не желал на нём сидеть, словно застиранный френч из «дедушкиного» трофейного чемодана. Этакая ископаемая рухлядь, кадриль, древние брачные пляски, ещё дочеловеческая игра, в которую все с упоением играли… Только не Данила.

Самое ужасное, что «расцветавшие» к последнему звонку одноклассницы, как правило, обзаводились солидными противоосколочными корпусами с массивными, как отвал бульдозера, буферными приспособлениями. От чего противоположный пол истекал слюной, глядя осоловело, — так и казалось, вот-вот прозвучит косноязычно-радостное с интонациями пупса: «Маммм-ма!» В самом деле, нежные силуэты девочек приобретали нечто материнское. Ну что за хрень, едрёна мать?! Понятия «мама» и «секс» в Данилиной голове никак не сочетались.

Нацепив на рожу глупую ухмылку, всё же пытался изображать эти общепринятые проклятые брачные игры… Но ни одну самую распоследнюю дуру глупая его ухмылка не ввела в заблуждение. Неестественность и жалкое смущение при «захвате самки» рано или поздно обнаруживались — и девушка переставала видеть в нем рыцаря. Не наблюдая азарта в его глазах во время этих дурацких тотемных плясок, в которых Данила чувствовал себя клоуном, девчонка сама теряла к нему интерес… Может, он рос этаким херувимом, которому стыдно представить, откуда растут ноги у женщин? Ничуть не бывало. Вполне своевременно он открыл для себя шаманское искусство рукоблудия, и богатая фантазия его имела, если можно так выразиться, все свойства «здорового разврата». Который носил характер гетеросексуальный, но совершенно не насильственный: женщин в своих мечтах он не брал силой — они сами бросались ему на шею. Просто потому что… ну, любовь же, а вовсе не война и не грабеж вражеского племени!.. Вероятно, Данилину половую ориентацию следовало характеризовать как «пассивный гетеросексуализм».

Одна дурёха здорово влюбилась в него и с вынужденной, неприятной для себя откровенностью, отводя взгляд в сторону, поясняла, как ребёнку: «Понимаешь, девушки любят, чтобы их поуговаривали, поуламывали!.. Ну… если женщина говорит «нет», это значит «может быть», понимаешь?..» Ни черта он этого не желал понимать! Если ему хотелось с ней секса, она должна это чувствовать. Что не трудно. Чёрт с ней, хочет услышать — он может это сказать и вслух, и стихами, и даже аккомпанируя себе на мандолине. Но если она отказывает, пусть даже и с «горящими ланитами» и прерывистым дыханием, но… отпихивает его… «Инстинкт»?! Тьфу! Желание, пусть самое горячее и твёрдое, мгновенно охладевает, как под ведром ледяной воды. Да пропади ты пропадом в таком случае! Что я — кобель, ходить за тобой, на запахе привязанный? Может, ты мечтала бы, чтобы за тобой ходила целая «собачья свадьба», а ты выбирала бы тогда самого напористого?! Фу, как грубо! Впрочем, очень может быть, что и мечтала бы!.. Да если хочешь знать, все девушки об этом мечтают!.. Какая-то просто непробиваемая стена… Или то сидела в нём необоснованная гордыня, как ему не раз намекали?..

Удивительная особенность: обернулся — Аня уже стоит в дверях, прислонив голову к косяку, смотрит в огонь. Когда подошла? Совершенно беззвучно. Ночное привидение, нечто эфемерное.

— Ну, чего ты? Спать, наверное, хочешь?..

Она беззвучно помотала головой, шагнула и прижалась щекой к его плечу. Он усадил её на колени. Тёплая, мягкая, лёгкая, в трусиках и свободной маечке, едва достающей ей до пупка, сидит неподвижно, скрестив на коленях руки… Из-под бантика выбилась прядка волос. Совершенно непроизвольно — безотчётно, ни-за-чем — поцеловал эту прядь и шейку возле неё. Аня посмотрела на него как-то… отчаянно что ли? Губы опять чуть надуты. Он поцеловал и эти губки…

И буквально на минуту сознание словно померкло, как свеча, почти задутая потусторонним сквозняком. Он покрывал поцелуями всё её лицо, шею, плечи по всей площади широкого выреза, руками под майкой ласкал худенькое тело и не мог остановиться. Девочка же определённо испытывала не меньшее желание: она отвечала на поцелуи, её маленькие ладошки пытались дотянуться до его тела через ворот рубашки. Она дрожала, прерывисто дыша; на лице — нежность…

Чёрт! Чёрт! Чёрт!.. — едва не теряя сознания, он схватил, сжал её тоненькие запястья, не соображая, что делает её больно:

— Нет, зайка, нельзя… Нельзя!.. — выдохнул умоляюще.

— Почему?

— А, чёрт!.. Да потому что… Не могу я объяснить!.. Не могу… Не-мо-гу…

Аня смотрела на него снизу-вверх. Губы её дрожали, словно он ударил её. Сгрёб её в охапку, как давеча, с поджатыми коленками — «горе моё милое!» — откуда это? — и закачался в кресле, словно стараясь унять зубную боль.

— Т-ттты… отвезешь меня в спецп-приёмник?

***

Лишь к обеду следующего дня они смогли выехать из дома, потому что разыскать детдом в его городе оказалось непросто. Всё утро он просидел на телефоне. Обращаться с вопросами к знакомым Данила по понятным причинам не хотел. Да не так и много у него было знакомых. Даже горсправка, когда он туда наконец дозвонился, тянула с вразумительным ответом минут пять, и разговор закончился ощущением несокращаемого остатка недоумения: на кой чёрт такая информация частному лицу?

Девочка сидела прямая, оцепеневшая, напряжённая. К завтраку на этот раз она вовсе не притронулась и теперь невидящим взглядом смотрела на дорогу. Такой Аню он ещё не видел. С утра она не проронила ни слова. Лицо её словно застыло в жалкой, но упрямой ухмылке. Эта улыбка появилась с утра, когда Данила, вымотанный бессонной ночью, пряча взгляд, объявил о своём решении. Теперь весь её вид являл собой аллегорию Совести Карающей. Лучше бы она плакала — ей богу!

— Ох, да не мучай ты меня! Думаешь, мне легко! — сказал он, словно в пустоту. Это было абсолютно бесполезно — улыбочка превратилась из упрямой в мстительную. Что ж, это более соответствовало его представлениям о «закалке суровой сиротской жизнью».

В молчании они выбрались с просёлка. В молчании и лимонном свете тоскливого утра влились в уже прозрачный поток утренней трассы. У промелькнувшей слева автобусной остановки разыгралась короткая сценка длиною в секунду. Проезжавший сине-бурый «москвич» притормозил, правая дверца на мгновение отворилась. Из неё кубарем выкатился мужичок, следом — кроличья шапка. Дверь захлопнулась, и машина не спеша стартовала, не обращая внимания на вскочившего и бегущего следом мужичка, изо рта которого, как в комиксах, вылетали клубочки пара, очевидно, содержавшие нецензурную лексику…

Можно было отвезти её в милицию. Однако предстоящие объяснения с органами ему и вовсе не улыбались. Где нашёл, почему сразу не отвёл в ближайший участок? Как всё это было пошло — пошло до отвращения…

Пошло… Встречаясь в молодости со своей очередной девушкой, Данила случайно подглядел, как та собиралась на свидание. Величественным движением руки она указала ему место ожидания и царственно удалилась в свою комнату. Дело было в частном доме, и он не стал дожидаться в коридоре на скрипучем табурете, а вышел во двор покурить. Не видимый из окна в темноте вечерних сумерек, он неожиданно оказался созерцателем картины «будуара» своей «возлюбленной». Картину можно было назвать «Перед свиданием». Или как-нибудь в духе Сальватора Дали, поскольку сцена своими архетипично-эротическими символами сильно отдавала «сюром»: «Цирцея, схватившая волшебный жезл, чтобы пасти свинью-Одиссея, с ужасом обнаруживает, что это палка сервелата». Незримое присутствие Данилы в картине подразумевалось опосредовано. За не задёрнутыми занавесками открывался вид на разорённую комнату, по которой, сметая всё на своём пути, носилась его «белогрудая лебёдка». В ажиотаже спешки она, стоя перед зеркалом, одну за другой прикладывала к груди нескончаемые блузки, кофточки, платочки, но всякий раз истерично отбрасывала вещь, противно морщась. При этом она непрерывно жевала, то и дело плотоядно откусывая от лежавшей на скатерти палки варёной колбасы, кажется, любительской. Когда же она, оттянув резинку трусов, что-то достала оттуда и, придирчиво осмотрев, сунула обратно, Данила тихонько, стараясь не шуметь, на цыпочках ушёл.

Наверно с того случая, находя опору в когда-то подмеченных и кропотливо собранных в подсознании впечатлениях, в нём стало крепнуть отношение к женщине как к чему-то невыносимо пошлому. Но невозможно было придумать ситуацию, в которой бы столь же пошло выглядела Аня. Как ни крути её, вот она вся перед тобой — и нет в ней пошлости. Что угодно, только не пошлость… Другой же стороной своего ума, размышляя здраво, он понимал, что всё это просто влюблённость. И вот он везёт эту — единственную свою, первую, по-настоящему сильную любовь — сдавать… как макулатуру… Браво!..

После долгого плутания по заваленной мусором окраине, машина остановилась в запущенном сквере у кованых чугунных ворот. Скульптурная композиция перед фасадом являла собой изломанных временем пионера с одинокой трубой — соло, и пионерку, обречённо отдающую свою честь под звуки горна. Ничто, кроме облупившейся стеклянной вывески на кирпичном столбе у калитки, не указывало на то, что это мрачное учреждение детское. Казённая довоенная архитектура: узкие бойницы окон и бетонные полуколонны, — всё отделано грязно-жёлтой штукатуркой. Никаких признаков детской площадки, зато — шлагбаум и проходная, словно здесь пограничный пункт: контроль движения людей и грузов с обязательным досмотром. Вдруг вспомнилось, как просыпаешься в подобных заведениях — может, с ним это было в лагере или больнице? — своего рода кошмар пробуждения: в чудесное, сладкое сновидение назойливо вторгается нестройный энигматический хорал, всё более распадающийся на отдельные звуки: детские голоса, плач, визг, звон металлической посуды, стук швабры о ножки кровати… Безжалостный свет в глаза, безжалостное пробуждение. Не дома

Журчал перетекающей жидкостью, потрескивал остывающий двигатель. Мелкие сухие снежинки падали и сползали по ветровому стеклу. Бодрый дедушка с лиловым носом и поджаристым багетом, торчавшим из затрапезной дерматиновой сумки, прохрустел сапогами, с заискивающей улыбкой протиснулся между радиатором и воротами.

— Я буду приходить в гости… — сказал Данила, отковыривая ногтем какую-то чешуйку с баранки руля. Сдул. — Послушай, мы ведь можем видеться каждый день… Ну почти каждый день, — он подумал немного, вздохнул, поправил, словно накачанный воздухом, душивший его воротник куртки. — Ты же не знаешь, какие в этом де… какие тут порядки. Может, даже разрешат брать тебя на прогулки. Или на целый день… — бормотал он, но всё это звучало настолько фальшиво, что голос его постепенно сходил на нет, теряя последние нотки убеждённости. — Ань…

Краем глаза он видел, что сидевшая до сих пор прямо девочка вся изогнулась на сидении вопросительным знаком, словно снежная фигурка в тепле:

— Пожалуйста… — произнесла она шепотом. На указательном пальце её стиснутой, побелевшей руки он заметил зелёное пластиковое колечко от коробки сока.

— Господи! Да что же я за сволочь! — сказал Данила, словно очнувшись. — Прости меня, маленькая, прости, пожалуйста!.. — Он хотел наклониться к ней — и дёрнулся резко, порывисто, — но не смог: ремнём безопасности он был накрепко пригвождён к спинке кресла. Руками, дрожавшими от ярости и презрения к себе, Данила отщёлкнул его и отшвырнул, шмякнув пряжкой о боковое стекло. Так, что на нём образовался скол. Неприкрыто, злобно рыдая, он выкрикивал: — К чёрту все ваши законы! К чёрту быть послушным! Никому не отдам! Никому!..

***

За колёсами проезжающих мимо всё невзрачного, невнятного цвета машин вились белые змейки снега. Серое небо, всё гуще сея снежинками, словно прижало их к полотну трассы, и они ползли медленно, включив фары и почти не превышая скорости. Редкий одинокий лихач на ярко-жёлтом авто вызывал не спортивный азарт, а лишь глухое раздражение, будто содеял неуместную, глупую бестактность…

Многие считают признаком зрелости желание иметь детей. Иметь детей, да… Определённо, детей Данила не хотел. Возможно, причиной этого был опыт неудачного брака, длившегося год с небольшим и оставившем в душе если не раны, то какие-то отвратительные миазмы, мимо которых пробегаешь, зажав нос и стесняясь.

Алена была очень красивой женщиной. Плечи Гончаровой, длинная царственная шея (она эффектно использовала это), огромные карие глаза, которые она так волшебно умела распахивать, глядя, казалось, сквозь эту пошлую реальность в самое Царствие Небесное… Всё не заладилось с самой свадьбы. Леха, дружище и по совместительству свидетель, честно дождался, пока стихли последние аккорды Марша, сунул в карман галстук и, потирая горло тыльной стороной ладони, заговорщицки подмигнул Даниле… С дружком было покончено в полчаса — он ещё дирижировал, когда его волокли умывать на улицу. Мама Данилы в торжественной речи, назвала Алену «Катей» — именем предыдущей его девушки… Чтобы не сгореть со стыда, он опрокинул пару фужеров подряд и боковым зрением заметил, как брезгливо затрепетали ноздри Алены при очередном «горько!» Улыбаясь своей ослепительной улыбкой, тихо и твёрдо сказала Даниле:

— Спать сегодня будешь отдельно.

— ?!!

— Хочешь сцену?

Первую брачную ночь Данила спал на полу среди свадебных подарков. Всю ночь он ногами ронял какую-то посуду, а раскалывавшуюся от шампанского голову завернул в оставленный кем-то малиновый пиджак. Размышлял о перспективах. Он же не хотел сцен?

Позже в целях наказания и профилактики был даже приобретён специальный «диванчик-карцер». Для Алены было критически важно, чтобы Данила регулярно испытывал чувство вины. Замуж она, оказывается, и не собиралась — это Данила её охмурил! Иногда всплывала версия: заставил угрозами…

— Так ты хотя бы выполнял свои обещания! — кричит она, и её небесный лик идёт красными пятнами. — «Господи! Ну почему у нас не приняты, как на Западе, брачные контракты со свидетелями и подписями!» — думает Данила, но делает вид, что сосредоточенно читает. — Почему я вынуждена уже год ютиться в однокомнатной квартире и ездить, как сопливая малолетка, на троллейбусе?! Зачем я только с тобой (в это слово вложено столько презрения, что, кажется, в комнате портится воздух) связалась! Ну чтооо?! Что я с тобой видела в жизни, ммм?.. Музыку вашу гаражную? Трепачей этих твоих идиотских? Философ! Сексо…голик! — она патетически поворачивается в профиль, принимая позу Роденовского «Мыслителя». В ухе у неё пух от подушки.

Когда я в гараже-то последний раз был?.. Ну, правильно — как поженились, так и не был ни разу. Из друзей только Леха и остался — кто ж ещё такое выдержит! Данила резко вскакивает, сбивает о гантель ноготь, шипит и ужом выползает на микроскопический балкон — покурить. Спасения нет и там:

— Посмотри на Наташку — муж в кооперативе — не то, что ты!.. Ну так мы же «интеллигенты», «инженеры» мы! Инженегры вы!.. Натаха вся вон в золоте ходит, иномарку весной будут брать! Видик, квартира… Дети! А чего мне ожидать?

Натаха — притча во языцех. Ни одного скандала не обходилось, чтобы её не помянули. Она была ещё более стервозной и деловой женщиной, если такое вообще возможно. Турпутевки, визы, Азия, Европа, чемоданы, рюкзаки и невероятно огромные клетчатые «гроссы» с колесиками… Алена слушала её россказни, истекая слюной, и бросая на своего мужа уничтожающие взгляды. Данила был немного знаком с «главой» той семейки — безнадёжно затюканным, заведомо со всем согласным типом — казалось, без собственных желаний и воли. И в кооператив к своему брату его пристроила Натаха. При втором посещении он потащил Данилу в спальню, достал из-под кровати опутанный паутиной чемодан с тетрадками и чертежами; делился мечтами построить когда-нибудь снегоход на вентиляторной тяге. Добил Данилу стоящий в уголке коричневый диванчик из дерматина — точная копия его собственного, только посередине продавленный. Над изголовьем была прилажена фотография новобрачных: Натаха в фате, с букетом алых роз и её избранник в чёрном костюме-тройке, на фоне вечного огня. А на прикроватной тумбочке под ночником — книжечка, похожая издали на псалтирь. Главное, впрочем, было не в книжечке, а в закладке — сложенном вдвое упаковочном конвертике от тампакса… Изобретая различные отговорки, Данила там больше не появлялся. Зато, несмотря на недолгую семейную жизнь, у них имелось двое детей — оба были похожи только на Натаху.

— Может, нам надо ребенка?.. — ляпает Данила, втискиваясь обратно в комнату…

Бляяяя! За-чем-он-э-то-сде-лал?!..

Ага! Теперь, когда идея о привязи на ребёнка начинает доходить до Данилы, Алена обретает почву под ногами. Остаётся только довести его до того, чтобы он начал умолять её о детях. Желательно, ползая на коленях…

Еще два месяца ночей на диванчике… Когда она ушла, Данила даже малость всплакнул. Бог отвёл… Видимо, поняла Алена, что не выйдет из него механической телеуправляемой скотины. И отступилась… «Тщетно тщилась щука ущемить леща»… Хотя и это было непросто. Ох, как не просто! Кажется, ещё немного, и он бы сдался…

— Осторожно! — подала голос Аня.

Данила автоматически сбавил скорость и осмотрелся. Ничего примечательного на дороге не видно. Те же хмурые машины, скверно отремонтированное шоссе, грязная автобусная остановка на все случаи погодных условий, как то: декоративные дыры в стенах — это для сквозняка; железные скамейки — это для холода; стеклянная крыша — на случай летней жары…

Из-за остановки, мелко перебирая ногами, пятясь и спотыкаясь, вылетел мужичок в кожаной куртейке и упал головой прямо под колёса машины. Кроличья шапка медленно откатилась. Резко вильнув и едва разминувшись со встречной фурой — с ужасом почувствовал, как колесо подпрыгнуло на чем-то мягком! — он объехал лежащего и остановился метрах в тридцати, едва не угодив передними колесами в кювет. Сердце выпрыгивало, руки дрожали. Оглянулся. Полежав ещё несколько секунд, мужичонка вскочил и, даже не взглянув на свою расплющенную шапку, кинулся обратно, где его поджидали приятели. Мимо промчалась ещё одна машина. Серый плоский блин шапки подпрыгнул, выкатился на встречную полосу и погнался за машиной, яростно заливаясь звонким лаем — почудилось Даниле…

— Ну, с-с-скоты! — выдохнул он, ощущая, как душа неуверенно возвращается в тело.

Девочка смотрела на него исподлобья. Как будто удивлена. Кажется, его возгласом… Смог успокоиться настолько, чтобы говорить, лишь проехав километров десять, уже свернув на пустынный просёлок, ведущий к дому. Руками, всё ещё дрожавшими от слабости, завертел баранку, нащупывая дорогу в девственной постели снега. Навалило уже порядочно — завтра можно и не выехать…

— Ты откуда знала, что мужик тот выскочит?

Аня с интересом, прилипнув мордашкой к стеклу, следила за дорогой.

— Я не знала…

— Как не знала! Ты же сказала «осторожно!» Не сказала бы — мы бы его задавили!

Данила почти кричал от волнения.

С округлившимися глазами она, будто бы очнувшись, отлипла от окна и повернулась к нему. На запотевшем стекле остался отпечаток носа и, кажется, языка.

— Ну?!

— Я… Я не знаю…

Это чёрт знает что!..

Ангелы пахнут жувачкой Повесть05

Въехали во двор. Намело, — подумал Данила, глуша двигатель. — Надо бы убрать…

Он вылез из машины. Аня вышла с другой стороны, хлопнула дверцей и, коротко взглянув на Данилу, каким-то неуловимо знакомым движением зябко повела плечами. Внезапно он ощутил что-то вроде толчка в живот. Это было неожиданно странное ощущение — он вдруг перестал контролировать свои чувства. И даже владеть собой. Например, не смог бы закрыть глаза, чтобы отгородиться от этой чудовищной красоты. И это было чертовски больно. Будто в трансе или замедленном фильме он ловил малейшие нюансы этого движения девочки, прокручивая его в себе снова и снова. Какой-то другой человек в нём опознал в этой её особенной пластике (ничего общего на самом деле не имеющей с красотой) подробности о жизни иного порядка — жизни нездешней. Это был мощнейший аккорд из эмоций, который органными трубами ударил с неба, смял, пригвоздил к месту — не шевельнуться. Что-то предельно известное, что постоянно жило с ним рядом всю его никчёмную — по сравнению с той! — жизнь. На какую-то долю секунды, математически близкую к нулю, он даже точно знал обладательницу этого движения — дежавю? — и Аня (или кто?) стала в это мгновение настолько ясной, близкой, что он мог рассказать о ней всё. Это «всё» уже вертелось на языке, когда его только что возведённая конструкция качнулась, и, упав по ту сторону, вернула его к реальности.

Анализируя свои ощущения: какая «конструкция»? где это «по ту сторону»?! — он поражался их иррациональности: свалившееся знание, обладая мощной вещественностью, было, однако, бесполезным — его невозможно было выразить в словах. Это было похоже на чувство бессилия только что пробудившегося человека, ещё находящегося под впечатлением от чудесного щемящего сна, и вдруг обнаружившего, что пересказать-то его невозможно. Чем подробнее пытаешься его выразить, тем больше врёшь: «мысль изречённая есть ложь», — ибо каждое слово только отдаляет от истины, будучи неточным, избитым, насмешливо-лживым в своём многообразии смыслов, бьющим близко, да только не в цель.

Накатило и схлынуло. Данила поплёлся за нею в дом — ошеломлённый.

После холостяцкого обеда, который на этот раз был съеден с простодушным детским оптимизмом, они вышли во двор. Снегопад прекратился. Вооружившись лопатой, Данила энергично расчищал въезд и дорожку. Аня мела несоразмерно большой метлой вслед за ним, изо всех сил стараясь не отстать. Передыхая, опершись на черенок лопаты, Данила наблюдал за девочкой, словно видел её впервые. Вот такая она, оказывается, Любовь. Не то ответственность, когда от твоего решения зависит буквально всё: жизнь, смерть, существование этого мира вообще. Не то предопределённость и обречённость, по сравнению с которым лосось на нересте — просто беспечный бездельник. Какое уж тут удовольствие, — думал он, вновь хватая лопату. Страшно, пожалуй… И нелепо: вон, метёт, согнулась, как сучок, — ничего в ней нет такого особенного. А меж тем, в ней все мысли его, да и жизнь вся, если на то пошло, — как бы пафосно это ни звучало после двух дней знакомства. На кой это надо?.. И кому?..

Из образовавшейся внушительной кучи снега решено было построить снежную горку. И хотя вечерний морозец превратил снег в упаковочную пенопластовую крошку, которая никак не желала уплотняться, всё же они нашли выход, применив вместо санок кусок толстого затвердевшего на морозе линолеума. Лёгкая, как котёнок, девочка, скользила с горки, ловко уворачиваясь от летящих мимо чёрных стволов старых яблонь, далеко выезжая на дорогу из ворот, по случаю открытых. Каждый же съезд Данилы заканчивался провалом в буквальном смысле. Примерно посередине пути, ухнув по пояс в снежную плоть сугроба, он выбирался, отряхивался, выковыривал пальцами из ботинок снег, ударами лопаты подправлял скат. Аню всё это смешило невероятно и, наскоро съехав, она умоляла его не пропускать очереди. Ради чуда созерцать твою радость, слышать хрустальный смех… Ах, прекрасная девочка моя! Я готов провалиться в самый ад! — думал он. — И что ж тут красивого — верхние клыки совсем короткие — только начинают расти вместо молочных. Однако её улыбка от этого казалась Даниле невыносимо умилительной, трогательной, сиятельной до того, что — опять нелепица — глаза резануло, ну совсем уже некстати, острым ментоловым холодком.

В очередной раз, подсаживая её на «сани», он почувствовал, что тонкие её штанишки совсем промокли сзади и на коленях. Ранние зимние сумерки, оказывается, незаметно накрыли двор, подсинили густо окружающий лес и разорённую горку. Кляня себя за беспечность, подхватил и потащил девочку в дом, слыша возле уха её частое дыхание и догадываясь по тембру, что она улыбается. Довольно мужественно перенёс процедуру её переодевания. Аня не пряталась, не спешила, а лишь мельком поглядывала на него смущённо. Впрочем, нет, не смущённо, скорее — недоумённо. Он и не глазел. Однако присутствовал, полуотвернувшись и занимаясь, с гулким сердцем, какой-то надуманной и плохо осознаваемой «необходимостью». Обомлел, когда почувствовал, как скользнули её руки, обнимая на уровне живота. Чуть не в панике оглянулся: одета…

— Так здорово сегодня было! Ты хороший… Мне ещё не было так весело. Никогда! Завтра будем ещё кататься? А?..

Снизу-вверх смотрит. Глаза сияют. Улыбается так, что…

Приласкал неуклюже свободной рукой:

— Неужели… мы ничего интересней не придумаем?

Отпустила его, завертелась по комнате, танцуя:

— А что ещё интересней… Ой! — запуталась в собственных мокрых колготках, валявшихся под ногами, и упруго упала на ягодицы. Глупо улыбаясь, взглянула на Данилу и прыснула, прикрывая рот рукой.

— Ну… можно читать, складывать самолётики из бумаги, пускать мыльные… Или давай рисовать… К примеру…

Аня неожиданно снисходительно смерила его взглядом:

— А ты чё, умеешь что ли?..

— Ну да, в школе приходилось рисовать карикатуры…

Её улыбка стала почти скептической, но она смолчала. Данила, присев на корточки, порылся в шкафу. Нашёл общую тетрадь апельсинового цвета — свой тайный дневник. Открыл, вспоминая. Лицо мгновенно онемело. Первые страницы были исписаны его «мечтами в стихах». Грязноватыми мыслишками, ещё недавно казавшимися почти нормальными. Экстракт вожделений сбрендившего холостяка… Он выдрал прямо со скрепками исписанные листы, нервно скомкал и сунул в карман.

Сел, задумчиво расписал подсохшую авторучку и по памяти, несколькими выверенными линиями обозначил силуэт, намечая, а потом быстро набросал толстопузого милиционера, перепоясанного портупеей. Сопевшая над левым ухом девочка притихла. Руки, оказывается, сами помнили все эти линии. Даже странно. Увлёкшись, он с забытым удовольствием выписал лающего на мента барбоса, похожего на «охранника» стойбища бомжей, и довольный собой откинулся на спинку стула. Огромные глаза Ани совсем округлились. С удивлением или даже с подозрением, она переводила взгляд с рисунка на Данилу и обратно.

— Ещё… Нарисуй… коня!

Данила дурашливо, пародируя Сальватора Дали, откинул со лба прядь и покрутил ус. Нахмурился:

— Только учти — это карикатура… — попутно пририсовав менту кобуру с торчащим револьвером, а барбосу ошейник с цепью, уходящей за формат рисунка (восхищённый смешок над левым плечом), он столь же бегло нарисовал удивлённого мерина с верёвочными ногами и всадником-пиратом, достающим «ботфортами» до земли.

— Ты рисуешь, как… Рубенс!

Данила заржал, не сдержавшись.

— Прости… — спохватился он. — Меня сравнивали… с Кукрыниксами…

Впрочем, ему было чрезвычайно приятно.

— Ну, теперь ты, — он хотел вручить ей ручку.

Аня решительно замотала головой, спрятала руки и даже отступила на шаг:

— Я потом, — и просительно, по-детски, не замечая пафоса жеста, тут же протянула ладошки. — Нарисуй ещё что-нибудь, а!..

— Тогда давай вместе, — Данила чуть отодвинулся, пропуская ее в пространство между собой и столешницей.

— Что будем рисовать?

— Давай коня.

— Карикатурного?

Она покачала головой:

— Настоящего.

— Ну давай попробуем…

Это было просто. Надо было вспомнить не само животное, а то, как его изображают. Левая рука Данилы касалась талии девочки. Глядя через её плечо, он лёгкими линиями нарисовал контуры головы, спины, хвоста, пририсовал насторожённые уши.

— Теперь ты нарисуй то же самое.

Малиновая щека Ани, пахла морозцем. Она наклонилась, коснувшись попкой его живота, крепко сжала авторучку. Данила, прикрыв глаза, тихонько-тихонько коснулся губами её лопатки, остро обозначившейся под тканью…

— Ой!.. — шепотом.

Дрожащая линия в тетрадке подгуляла — изогнулась в сторону, замерла… Двумя поперечными черточками Аня отсекла лишнее и неуверенно оглянулась на Данилу.

— Ничего, давай дальше…

Он еще немного отодвинулся, давая ей пространство для маневра. Девочка теперь стояла между ног Данилы, наклонившись к самому листу.

— Легче, легче нажимай… Почему коня-то, ммм?..

— А у цыган в подвале стоял — Грайчик. Я ему хлеб носила… Он такой же добрый, как…

Аня осеклась и замолчала.

— Гм… А почему в подвале? Что ж это за место для коня?

Плечи её ссутулились еще больше:

— Они его вообще никогда не отвязывали. Я просила-просила тётку Анжелку отпустить его, а она смеялась: дура, кало шеро, куда он в городе пойдет!

— Эт точно. Сразу бы его машина и задавила. Да и есть нечего… — рассудил Данила.

Она помолчала немного и сказала:

— Знаешь, как страшно на веревке сидеть…

И сейчас же замалевала в сердцах своё «художество» и перевернула листок, пока не видел Данила. Тогда он подвинулся к столу, посадил девочку на колени и взял её хрупкий кулачок в свою руку:

— Грайчик, значит… Ну, давай его на волю выпустим… Пусть побегает по травке…

Данила рисует Грайчика на воле

Водил медленно, осторожно. Морда коня с тёплым мягким носогубьем, подвижные чуткие уши, покорно склонённая мощная гордая шея… Сперва было очень непросто рисовать так «в две руки». Линии стремились превратиться в синусоиды, упрямо и неожиданно рвались на свободу. Кулачок в его ладони вспотел. Постепенно они приловчились, и Данила нарисовал девочку, обнимающую Грайчика. С хвостиками — как у Ани.

Она стонала в восхищении и уверяла его, что так не может даже Семён Николаич — по-видимому, высшая степень похвалы в её устах. Данила почувствовал, что краснеет от удовольствия, аки гимназист. Что это, если не счастье — восхищение любимых глаз?.. Может быть, на самом деле пора ему заводить и восхищать собственных детей? С явным отчуждением, но честно, он покатал эту мысль туда-сюда — и отбросил как пустую. Ничего в его чувствах не было от родительских. А тогда дальше-то что?..

— Как хочешь, а теперь твоя очередь, — сказал он, протягивая авторучку Ане.

— Только ты не подсматривай!

— Садись-садись, я займусь печкой…

Данила затопил камин, вспомнил про лежавшие в кармане страницы из тетради, достал их и, сидя на корточках, украдкой разгладил на колене…

Развод оказал на его жизнь неожиданное влияние. Вместо того, чтобы с облегчением вернуться к прежним дружеским связям, вместо того чтобы напропалую знакомиться с женщинами и искать заслуженного утешения в свободной любви (квартира в результате развода осталась за ним), он с вялым удивлением обнаружил в себе такую глубокую апатию, что впору было бить тревогу. Это происходило постепенно. Переженились и откололись (с виноватыми жестами рук и лживо-дружеским: «…но в субботу у меня — железно!..») последние друзья. Круг возможных знакомств сузился до работы, формально-кислых соседей по лестничной клетке и, быть может, автобуса, которым он добирался на службу. С приобретением машины исчезла и эта возможность. Процесс этот, набравший инерцию ещё в браке, привёл к логичному результату. «Сотрудницы-сослуживицы», прознавшие о его разводе, наткнувшись на его полное к ним равнодушие, бывали обижены и даже оскорблены. Возможно, им стоило проявить немного больше терпения… Нельзя исключить, что кто-то из них пустил о Даниле какой-то гаденький слух, и со временем отношение к нему изменилось — от прежнего интереса до иронично-покровительственного тона. Так или иначе, к женщинам он не испытывал больше ничего, кроме отвращения. Они платили ему тем же. Во всяком случае, реальные.

Литература, кино давали не много пищи для воображения. Заинтриговавшая было своей доступностью и разнообразием выбора порнография — он стал даже завсегдатаем на барахолке, в её дальнем, самом грязном углу, где обменивал официально запрещённые кассеты — вскоре обнаружила в себе уже хорошо знакомый фирменный знак реальности — пошлость отношений «М/Ж». Прежняя проблема, возникшая в юности, возвращалась, как навязчивый пьяница: общеупотребительная модель отношений между полами была в корне извращённой. Извращённой по отношению к его собственным представлениям. Это даже звучало нелепо: извращение в глазах извращенца.

Придя после работы домой и запарив лоханку из «бич-пакета» (готовить было лень и просто наплевать), он теперь мог часами сидеть, глядя в пространство перед собой и рисовать в своём воображении — а иной раз даже на бумаге — каких-то идеальных любовниц, помещённых в некие идеальные декорации…

Несколько раз, спохватившись и отдавая себе отчёт в ненормальности такого времяпрепровождения, он вновь начинал лихорадочно искать знакомств. Вместо болезненного уединения он отправлялся шататься по дискотекам, клубам и кабакам. Результаты неизменно обескураживали: выбитый зуб, ночёвка в «обезьяннике», косые взгляды соседей. Самыми обнадёживающими в списке артефактов были: облёванное безымянной подругой кресло, которое, несмотря на чистку, пришлось выбросить, настойчивые звонки по телефону какой-то Нади, от которой не удавалось отделаться недели две, и даже нашествие мерзких насекомых, благодаря которым он долго не вынимал рук из карманов брюк: сначала из-за лечения, а потом из-за отрастающих и колющихся пеньков волос.

Порою на горизонте всходила сестра Юлька, глубоко уверовавшая в свой талант свахи. Эта тема её увлекала. И Данилу она жалела, считая себя чуть ли не виноватой в его неудачах на личном фронте, — но больше всё-таки любила сам процесс. Похоже, кавалерийские наскоки сестры надо было просто переживать как землетрясение, засуху и семь язв господних.

На «случках», как называл для себя Данила эти встречи с её подругами, он нарочито пожирал глазами перезревших, жалких глубокомысленых дурнушек, сидел истуканом или произносил минимум необходимого текста, что приводило сестру в бешенство. После происходил кухонный «разбор полётов» с вином в чайных чашках (тут обязательно надо было виновато и сокрушённо соглашаться — чувствовалось, что ей нестерпимо хочется закатать ему душевную затрещину, но она чудом сдерживается), краткое бестолковое резюме («Сегодня же позвони ей, извинись и признайся, что специально вёл себя как дурак! Хотя, кто ж ты? Дурак и есть — опять девушку прохлопал!..») и на этом, обычно, активность её на некоторое время утихала … Данила, словно отряхиваясь и потирая уязвлённое самолюбие («Девушка, блин!»), досадливо крякал, после чего возвращался от суетной циничной реальности к своим прекрасным эротическим фантазиям.

Сначала всё выглядело довольно безобидно — это не было страстью или идеей-фикс. Так, картинки-стихи. Но однажды в свои эротические истории с воображаемыми девушками, вместо зрелой, эээ… полноценной особи женского пола вставил зачем-то, развлекаясь, фантазируя, трогательную большеглазую худышку — некую школьницу из четвёртого класса бэ. И с мгновенно зародившимся страхом, обнаружил — как с отчётливым щелчком, мягко скользнув, словно патрон в казённик, — встал этот образ на место: девочка… Маленькая девочка!..

Не на шутку испугавшись занимался самоанализом, еженощно прибегал к аутотренингу, как тогда, когда обнаружил, что уже не может бросить курить. И с тем же результатом. Что-то в мозгу заело, словно граммофонную пластинку: девочки, девочки, девочки… Карамельные… Шоколадные… Молочные… Мятные… Будто открыл случайно новогодний подарок с утренника или сундук с беспорядочно наваленными пиратскими сокровищами. Вялая апатия вдруг сменилась неистовым желанием. Всепоглощающим желанием. Создавалось впечатление, что вся его предыдущая жизнь (во всяком случае, сексуальная) сводилась, единственно к факту осознания простой, но никак не укладывающейся в голове мысли: именно девочки и есть то, что он искал всё время. И неожиданно нашёл. Это был бред… Да бред же! Бред!.. Теперь уже с почти истеричным рвением он бросился во все тяжкие, доказывая себе (и Тому, Кто там — Наверху), что он — нормальный. Как все. И что он никогда-никогда…

Стоя где-нибудь в углу на дискотеке с лазерным шоу, среди больно вспыхивающих кислотными цветами пятен на одежде обдолбанной молодёжи, среди их мертвенно бледных, бессмысленных лиц, вдруг обнаруживал себя безнадёжным стариком в свои двадцать девять. Контингент его сверстников здесь был ничтожно мал. В танцполе плясали дети — тринадцати, четырнадцати, пятнадцати лет. Если и попадались постарше, то, как правило, торговцы «колесами», какими-то «винтами» («трава», оказывается, почти никого теперь не интересовала), реже — такие же странные личности, как он сам, — неизвестно зачем пришедшие сюда, озирающиеся в поисках неизвестно чего. Попадались ещё пьяные или с напудренными «коксом» клювами отчаянные бабы, явно ищущие приключений. Те охотно шли к нему на квартиру, где повторялось одно и то же шоу, казавшееся с каждым разом всё более бессмысленным: бестолковые, бесстрастные, изнурительные сексуальные оргии с расколотыми зеркалами, заблёванными простынями, прилипшими к полотенцам презервативами, недовольными соседями, участковым, суицидальными депресняками.

Данила приходил на работу опухший, плохо соображающий, засыпающий на ходу, с непреходящим чувством отчаяния, и пытался наладить новые отношения со старыми знакомыми, сослуживицами — бабами (ну как их ещё назвать-то!). Те же откровенно теперь издевались, мстительно развлекаясь за его счёт. Он трезвел, под руководством сестры прилично одевался и выходил на «дневную охоту»: катался в автобусах по маршрутам, которыми сроду не ездил в своём городе и знакомился, заговаривая, переступая через чувство неловкости, апатии и антипатии. Девушки шарахались.

Как-то недалеко от дома попалась одна. Что-то такое в ней было. Лет восемнадцати, вряд ли даже двадцати… Спокойная такая доброжелательность. Как пьяный эквилибрист, изо всех сил балансируя между вежливым вниманием и навязчивостью, он успел только угостить её квасом в киоске. Неожиданно посреди разговора её доброжелательность улетучилась, словно знакомство вдруг налетело на невидимую стену: девушка неожиданно замкнулась и поспешила от него отделаться. Что он такого ляпнул… или сделал? Ну что?!..

Данила даже сам инициировал очередную «случку». Вёл себя как мог обворожительно, хотя девица на этот раз совсем была уже в возрасте, «поношенная» какая-то… Ничего из этого не вышло. Даже второго свидания. (Правда, дочь её… Но об этом ниже). Было смешно и отчасти даже злорадно наблюдать обескураженность Юльки. Она, безусловно, обвиняла опять Данилу, но не очень уже убедительно…

Но самое интересное, что всё это время он, не стремясь и сам того не желая, видел вокруг разбросанные драгоценности. Валяющиеся прямо под ногами, огранённые и не очень, оправленные в золото или просто в друзах и россыпях… Они скакали на одной ножке в сквере возле дома — играли в «классики», хлопая длинными вуалевидными ресницами, жеманно шептали друг дружке на ухо многозначительные глупости с видом чрезвычайной секретности, а то возбуждённо орали, розовея от напряжения и гоняясь за такими же, как они… Девочки…

Плюнув на всё, Данила запустил руки в эту груду сокровищ. О, нет — не как свинтивший с резьбы маньяк! Он прекрасно отдавал себе отчет, во что могла вылиться простая попытка заговорить с незнакомым ребёнком… Да и зачем? К чему вызывать лишние вопросы случайных свидетелей, которые всегда присутствуют?..

Теперь с тайным восторгом увлечённого минеролога, ювелира, художника он изучал, рассматривал, классифицировал, оценивал, коллекционировал… И, наконец, чувствовал себя почти счастливым богачом, у которого впереди множество нескончаемых дней и ночей, в продолжение которых он сможет восхитительно чахнуть над своим златом…

Данила бросил в огонь страницы с лёгким чувством жалости, наблюдая, как чернеет и корчится бумага. Поднялся, пересел в кресло, остановившимся, бессмысленным взглядом провожая ещё алеющие, но истончившиеся останки его стихов (никакой пошлятины там не было на самом деле, хотя, конечно, подразумевалась). Нащупав у ножки кресла вчерашнюю бутылку с коньяком, отхлебнул и бездумно уставился в огонь. Иногда, неудобно выворачивая шею, оглядывался назад, где, взобравшись коленями на стул, спиной к нему рисовала Аня. От камина в доме стало настолько тепло, что она разделась, разбросав по комнате одежду, и взору его открывалась маленькая круглая попка в белых трусиках и розовые подошвы ног. Всё в непрерывном творческом движении. Ужасно соблазнительно… Совершая над собой насилие, отвернулся к огню…

Данила сделал важное открытие в отношении реальных девочек: оказывается, не все они имели свойства драгоценных камней! Более того, при ближайшем рассмотрении выяснилось, что в основной массе это отвальные породы: галька, булыжник, — а то и просто битый кирпич. Хотя это было подмечено задолго до него. Даже выбросив из круга рассмотрения откровенно инфантильных, толстых и некрасивых, натолкнуться на настоящий бриллиант было очень непросто.

Перво-наперво можно было легко выделить особенный и далеко не безнадёжный класс поделочного камня: глупенький, неуклюжий, но очень добрый сердолик; любопытная и дерзкая, но с трещинками вульгарности яшма; легко полируемый, но с ржавыми или ядовито-зелёными, глубоко въевшимися разводами патриархальной морали, нефрит… Затем шли самоцветы: лёгкие, бестолковые, но такие яркие блондиночки-турмалины; острые и умненькие брюнеточки-опалы. На них опасно было даже смотреть, и легко было спутать с бриллиантами. Тоненькие, грациозные, рассудительные и скромные александриты; беленькие, романтичные и стеснительные, но медлительные и местами рохли — лазуриты…

Собственно, настоящих драгоценных почти невозможно было отыскать. И места их обитания были непредсказуемы. Одна Юлькина знакомая (ну, та самая — «поношенная») оказалась обладательницей восьмилетнего, нежнейшего, чистой воды изумрудика. Что её определяло как драгоценность? Чёрт знает… Ну да, глаза зелёные. Она напоминала чопорного котёнка с белыми лапками-носочками: мизинчики оттопырены — какое-то врождённое достоинство. И в то же время этакий лучащийся ехидно-насмешливый прищур… Как-то в разговоре уловил намёк на возможность более близкого знакомства с этой Юлькиной подругой… Однако чрезмерное внимание Данилы к девочке, которое невозможно было скрыть, нехорошо насторожила мамашу. Возможность была упущена. Впрочем, жалеть было не о чем: что это была бы за жизнь в непрестанном искушении, если рядом такой «камешек» — на него ведь даже смотреть вредно, как на электросварку!

Ему легко удавалось убедить себя, что его интерес к девочкам, безусловно, бескорыстный и эээ… платонический. Он же не пугал их, не навязывался, не надоедал. Как правило, они никогда даже не сталкивались взглядом с его горящими глазами. Но один удивительный случай помог ему осознать сразу три факта: глаза выдают его с потрохами; помимо него на свете существуют и другие ценители возраста невинности… А то, что он осознал в-третьих, было поистине ошеломляющим…

Престижные школы для детей «новых русских» только начали появляться в городе, и одна из них, понятно, оказалась среди объектов пристального внимания Данилы. Следуя моде, там ввели форму, которую иначе как откровенно провокационной назвать было нельзя: короткие юбчонки из шотландки, гольфики… Лоликон в классическом варианте. Несмотря на это — как назло! — здесь обитали девочки по большей части страшненькие, серенькие, невзрачные. Почти. Потому что в одну из своих «вахт», сидя в машине с тонированными стёклами, нервно и разочаровано высаживая сигарету за сигаретой, он засёк, наконец, и уже не мог оторвать взгляда от редчайшего образчика, который он мгновенно квалифицировал как Настоящий Неподдельный Идеально Огранённый Рубин.

Настоящий Неподдельный Идеально Огранённый Рубин

Рассчитав время, Данила приехал специально к концу уроков и, заслышав звонок, затаился, вглядываясь в толпу детей, выходивших на стоянку к приехавшим за ними машинами. Шла Она одна по школьному двору, неся на плечике только начинавший входить в моду рюкзачок-мешок. Как в кино, толпа школьников расступалась перед Ней, шушукаясь за спиной. Охранник у решётчатой калитки открыл электрический замок, и Она вышла на стоянку. Что-то вроде незримого свечения исходило от Неё. Того самого свечения, которое надёжнее всякого шокера отпугивает насильников. Данила плохо разбирался в современных молодёжных течениях, но стиль в Ней присутствовал определённо. Аниме? Эмо? Готика?.. Длинные прямые чёрные волосы, шоколадные гольфы, петля цепочки на юбочке, очень стильная, но совершенно естественная походка, какое-то золото на пальцах… Самое главное — Она пользовалась косметикой, и рот Её был красным как… как у Мерлин? Возможно, если не считать, что Монро рядом с Ней выглядела бы воплощением вульгарности. И ещё (ну, разумеется!) — Ей никак не было больше тринадцати…

Дверь «мерина» распахнулась, и девочка скрылась в недрах его, а Данила повёз домой на этот раз не радость коллекционера, а тоску нищего у витрины элитного бутика. С трудом придерживаясь правила появляться в одном и том же месте редко и нерегулярно, он приезжал к школе ещё трижды в течение месяца, каждый раз убеждаясь, что диво это ему не приснилось, и что это не мираж. Приехав в очередной раз, он поставил свою жалкую «вольку» рядом с тем самым белым «мерсом» и, притворившись скучающим в ожидании родителем, стал наблюдать поверх наугад раскрытого журнала за двором школы. И за водителем по соседству. Тот выглядел не старше самого Данилы. Сидел развалясь и бросая на него откровенно презрительные взгляды. Водитель, наверное. Не папаша же… — с неожиданной злостью подумал Данила. Особенно долго сегодня тянулось это неуверенное ожидание. Он успел выкурить четыре сигареты, заметил, что «читает» какой-то женский кулинарный журнал, и поспешно сменил его на «Максим», когда увидел, наконец, что Она выходит из школы.

Девочка сегодня бежала по двору вприпрыжку, размахивая малиновым рюкзаком и, несмотря на пасмурную погоду, от её яркой фигурки повеяло весной. От этого она казалась ещё младше. Теперь Данила готов был поспорить, что ей двенадцать — максимум. Торопливо сунув охраннику какую-то бумажку, она помахала водителю из-за калитки, выскочила, подбежала к машине. С некоторым усилием открыла дверцу, швырнула рюкзачок на заднее сидение. Впорхнула. Послышался её нежный голосок, провозгласивший что-то весёлое, — Данила не разобрал, что именно… Забыв обо всём на свете, он смотрел во все глаза. Двумя руками она обняла водителя, и тот поцеловал её долгим глубоким поцелуем, так что она, стоя коленками на сидении, медленно откинулась назад. Рука мужчины скользнула под короткую клетчатую юбочку и задержалась там… Кончив целоваться, она прижалась к его уху и что-то зашептала, а водитель, теперь уже откровенно лыбясь, посмотрел на Данилу через плечо девочки и подмигнул ему. И тогда он почувствовал своё лицо: оно горело от смущения и вытянулось, как у обиженного ребёнка…

Все те бриллианты, что посчастливилось ему встретить, оставляли на его миокарде рубцы, царапины, шрамы. Одни побольше, другие поменьше. О какой радости ценителя тут можно было говорить — больше это смахивало на мазохизм. Как ещё назвать это самоубийственное стремление к заведомо известному болевому финалу? Когда рано или поздно, но неизбежно оставляешь свою радость, свет очей своих… с тоской осознавая, что никогда, никогда, никогда… Что даже если мир перевернётся, и чудесным образом снимется это проклятое табу, то и тогда у него нет ничего, что могло бы заставить их быть рядом с ним. Как глупо и замшело он выглядел бы рядом с этими обворожительными малышками!..

Как он ни отпирался во внутренних диалогах с самим собой, но после подсмотренного поцелуя «Рубиновой девочки», он устало и тоскливо смирился, что ни о каком бескорыстии, ни о какой платонической любви речи больше нет. Правдой было то, что он хотел их. Хотел страстно, неистово, до болевых спазмов в позвоночнике. Хотел физически. Хотел, если и не больше жизни, то никак не меньше.

Видеть узорчатые тени ресниц на карей бархотке ириса — близко. Смотреть, как под его дыханием трепещут волоски на висках, выбившиеся из глади причёски. Тонуть, пусть безмолвно и недвижимо, в их непостижимо простой красоте раннего отрочества. Вдыхать запах глаженой школьной формы смешанный с Их запахом! И чья же рука скользнула тогда под клетчатую юбчонку, если не кто-нибудь, а он хранил до сих пор в подушечках пальцев прикосновение к каждой ниточке белья Той Девочки — так, что при желании мог пересчитать их, мысленно повторить заново каждый изгибчик её чуть разгорячённого тела?..

Тени ресниц на карей бархотке ириса

Открытие это, признание — как признание капитуляции, после которой, будь он посмелее, оставалось только пустить себе пулю в лоб, — неуловимо медленно, но навсегда изменило жизнь Данилы. Изменение это, безусловно патологическое — он сам это признавал — заставляло его пугаться самого себя. Порою, стоя перед зеркалом, он со страхом заглядывал в свои глаза, пытаясь разглядеть там Того, Кто испытывает такие незнакомые чувства, прежде чуждые Даниле — как по своей космической взрывной силе, так и по характеру. Но максимум, что удавалось разглядеть — испуганного, запутавшегося вконец пацана лет десяти. Спрятавшегося на корточках в бурьяне своего детства… И снова — чувство вины! Как пузырёк в ватерпасе: как бы жизнь ни вертела его, это чувство вновь всплывало с фатальностью космического закона…

Тем временем минуло несколько лет, в течение которых произошли некоторые изменения в его жизненном ландшафте: покупка дачи, смена трёх работ, квартиры и машины.

Так однажды летом с Юлькой (та успела уже развестись), её малолетними оболтусами и с её же подругой, съездили на каникулы в Аланию. Подруга таскала с собой дочь, истеричную шестнадцатилетнюю садисточку — страшную, комплексующую, которая с первого взгляда возненавидела Данилу. Если бы не она, отдых, можно сказать, удался. Был секс с подругой — оказалось, Данила ещё способен на это со взрослой женщиной! — впрочем, похожий скорее на физиологическое отправление, чем на страсть, вдобавок отягощённый подозрениями и преследованиями дочки. Ни черта из этого знакомства не вышло, что следовало предполагать с самого начала, и они без сожаления расстались в аэропорту, чтобы больше никогда не пересекаться. Через неделю, правда, получил анонимное письмо, написанное истерично ломким подростковым почерком с какими-то невнятными обвинениями «в слепоте», оскорблениями, и даже изображениями сердец, пронзённых ножами и стрелами, что вызвало у него чувство неловкости за автора. В конце имелось в наличии признание в любви. Данила никак не отреагировал на письмо, полагая, что прыщавая юная дура сама уже раскаивается в своём эпистолярном порыве. Ну и, конечно, вернулся к своим фантазиям, которые теперь больше напоминали стратегические планы…

На каминных часах стрелки приближались к двенадцати. Пора было ложиться спать. Так ничего и не решив определённо с Аней, он со стопкой белья присел на краешек дивана в зале. Эх, — подумал вдруг, — сесть бы на этого её Грайчика, да рвануть бы куда-нибудь подальше от знакомых и родственников!.. Но сейчас же представил, что куда бы он ни приехал, неизбежно придётся объясняться с тамошними властями. Выходило, что вести себя тихо, как они нынче и делали, — самое разумное. Нет, Данила не мог таиться. Ожидание неприятностей для него всегда было едва ли не хуже самих неприятностей.

Подошла Аня, демонстративно рухнула рядом.

— Нарисовала что-нибудь?

Ничего не ответила. Сидела как-то обособленно, даже отвернулась.

— Ну что случилось-то?..

— Я не умею рисовать. Совсем…

— Таки совсем? — Данила легонько ткнул её пальцем в голую коленку.

— Ты научишь меня?

— Учитель-то из меня… никудышный.

Всё ещё не глядя, Аня нашла его руку, положила себе на колено и всунула в ладонь свой кулачок.

— Обними меня… — робко попросила она.

Данила хотел было по привычке прижать её к себе, сидящую, но девочка выскользнула, мгновенно встала у него между колен и, обхватив его за шею, зашептала:

— Обними меня по-настоящему, крепко-крепко, и никогда-никогда не отпускай!

— Ну, маленькая моя… Разве я…

— Если ты меня отпустишь я… умру…

Прижав к себе её наэлектризованное тельце, он ощутил вдруг, что ещё мгновение, и оно растает, испарится под руками — как дым. И ничего нельзя сделать, только держать крепче, впитывать руками, кожей кончиков пальцев и… запоминать, выжигая огнём на внутренней стороне своей черепной коробки. У него задрожало в горле, когда он ощутил на лице её пылающие губы. Едва касаясь, она опалила его щёку возле носа, краешек губ и левый глаз. Обожжённый, ослеплённый, оглушённый, он почувствовал, как Аня взяла его руку и положила себе на талию под майку. И застыла не дыша. Руки его, будто управляемые не его — её волей, заскользили вверх вдоль позвоночника по узенькой шелковистой полоске мягких волосков… Ноги девочки ослабли, и она повисла у него на шее, закрыв глаза и подставляя ему лицо. Поцеловал…

Стреляя пуговицами по полу, он стащил с себя рубашку. С губ Ани сорвался вздох облегчения, когда руки и губы её прикоснулись к его груди. Снял с неё маечку, и она прижалась к нему горячим тельцем. Нежность её… Взял на руки и продолжил целовать прозрачно-белую кожу, грудь, ямочки возле ключиц. Ладошки её… как в тот раз, скользили по его шее, затылку, путались в волосах, только лучше, много лучше!.. Наконец она поднялась, встала у него на руках на колени, и он стал целовать её животик, бёдра, пупок… Вот и заветная резиночка, но ниже совсем неудобно… Он снял с неё трусики. Точнее девочка сама выскользнула из них, едва он запустил под резинку ладони. Грация её… чуть нескладная и такая хрупкая… Мягкий бугорок тёрся теперь о грудь Данилы, но всё равно был мучительно недосягаем. Он мог только ласкать её напряжённые ягодички и внутреннюю поверхность бёдер. И запах её… томительный, слабый, дразнящий… У него отчаянно кружилась голова. Понял: от слишком частого дыхания. Но ничего не мог с этим поделать — воздуха всё равно не хватало.

Что-то в движениях Ани изменилось. Руки её неуверенно опустились к его животу. Посмотрела на него взволновано и смущённо — от собственной смелости её глаза блестели решительно и даже отчаянно. Он догадался, и мурашки волной — даже больно. Опустился на диван спиной, осторожно приподнял и посадил её себе на живот. Лицо девочки тотчас же застыло, руки твёрдо упёрлись ему в грудь. Понял, что она боится, и помог ей лечь, обнял, стал ласкать спинку и попку, поцеловал испуганные глаза, шёпотом стал признаваться в любви. И с удивлением услышал себя: он говорил стихами. Не в рифму — но, несомненно, стихами. Это уже с ним было когда-то во сне: слова изливались без его участия, — а сейчас в такт ритму он качал её на груди, баюкал. Словно в трансе, она вдруг задышала сильно носом, а затем бросилась обнимать его. Случайно или нет, но одна её коленка оказалась выше, и Данила коснулся пальцами открывшегося цветка. Аня спрятала лицо у него на шее, и замерла. Губки её были мокрые, скользкие, словно намыленные. Положил её на бок и ладонью согрел, погладил их. Наконец не выдержал, сполз с дивана на пол, и поцеловал её в эти губы, шалея от нежного вкуса с тонкой апельсиновой кислинкой. Аня вскрикнула и сжала вспотевшими ладошками его виски. Данила поднял лицо — нет, ей не больно, просто слишком сильное ощущение. Она села, опустила руки ему на плечи и, неистово дыша приоткрытым ротиком, глядя широко распахнутыми глазами, стала ждать продолжения. Поцеловал ниже. Снова выше, прижался губами к мягкому бугорку. Коснулся языком — Аня дёрнулась, как от удара током, но руки только крепче вцепились в затылок, где горячими тугими толчками бился пульс. Он взял её под попку, и, пережидая, с благоговением рассматривал доверчиво открытую буковку «м». Со следующим прикосновением в худеньком теле словно лопнула, раскручиваясь, стальная пружина: она выгнулась, почти сделав «мостик», закричала подбитой птицей и рухнула на бок без сил…

Аня лежала перед ним на диване, смущённо отводя глаза в сторону, поджав матовые коленки к груди. А Данила, сидя на полу и обняв весь этот дорогой комочек, целовал её в плечо, разрываясь и сгорая от нерастраченной нежности. Спустя несколько минут он поднялся чтобы сесть на диван рядом с ней. Сонное, инертное состояние мигом слетело с неё. Она села «аля турче», наклонилась вперёд, вдруг отдёрнула протянутые было руки и виновато спросила:

— Можно?.. Потрогать…

Смотрела на него, как школьница на учителя: правильно делает? Он прикрыл глаза, изо всех сил стараясь не выдать своих ощущений, откровенно болезненных от долгого напряжения. Открыл, почувствовав на себе её прерывистое дыхание. Девочка, склонившись еще ниже, нежно держала его между ладошками и тянулась к нему губами. Поцеловала. Быстро взглянула на Данилу. Едва ощутив горячий и быстрый её язычок, нечеловеческое напряжение последних дней словно взорвалось в нём, сорвало лавину с вершины и потащило вниз, закувыркало…

Он целовал её, крепко стискивая в объятиях:

— Ты моя самая милая на свете девочка…

В порыве страсти наговорил ей кучу восхищённой ерунды, так что она, смутившись, опять спрятала лицо у него на шее…

Ночью, когда он уже засыпал, прижав её к груди, она нерешительно, шепотом спросила:

— Скажи… Ты меня не бросишь?

— Не брошу.

— Никогда-никогда?..

— Никогда-никогда.

— И всегда-всегда будешь помнить?

— Всегда-всегда… Ты о чём это?

— Ну так…

***

Она терпеливо ждала в машине, когда Данила вышел из подъезда. Пришлось общаться с одним крайне неприятным типом, который мог свести его с нужным юристом. Этот спец славился тем, что брался за самые щекотливые дела и имел отличный процент успешных решений. Разумеется, путался с бандитами. Так что пришлось вываляться в грязи, чтобы получить к нему рекомендации. «Адвокат Тирозини доморощенный — понял ты?» Мысленно ещё отплёвываясь, Данила подошёл к машине. Какие-то мальчишки, трое, примерно возраста Ани, при его приближении дёрнули в подъезд. Сквозь ветровое стекло было видно, что она сидит прямая, бледная и напряжённая. Боковое же стекло и дверь были измазаны какой-то дрянью. И где взяли-то в такой мороз! Поганцы…

— Обижали тебя? — спросил, открывая дверцу.

Она покачала головой, глядя прямо пред собой.

— Дразнили?

Аня кивнула и взглянула на него, балансируя. Что-то в её затравленном взгляде напомнило ему их первую встречу на задворках вокзала.

— Вот подонки!.. Ну, не расстраивайся, Ань… Ты из-за стекла что ли?..

Она опять кивнула, и Данила понял, что лучше бы он промахнулся: огромные её глаза мгновенно наполнились слезами.

— Ну брось, малыш, — он мягко тронул её плечо одной рукой, доставая ключи другой. — Это ж мелочи! Теперь… ну-ка, не плачь… наши дела с оформлением немножко продвинулись! — большим пальцем он отёр слёзы с её ресниц.

После автомойки она как будто повеселела. Заехав мимоходом на службу, Данила забрал работу, торжественно пообещав всё выполнить к понедельнику. А потом они занялись покупками.

Вторник, первая половина дня. Холодно. Прохожих на улицах мало. Оставив машину на стоянке, они шли, держась за руки. Риск встретить знакомых был велик. Но ради удовольствия идти по улицам с девочкой — своей девочкой! — по тем улицам, где совсем недавно он бродил, словно нищий, ловя повороты головок, улыбки, жесты, голоса незнакомых маленьких принцесс… Да плевать ему теперь на риск! Скоро она будет его. И никакая сволочь!.. Впрочем, вряд ли кто-то видел его с принцессой. Все видели трогательно заботливого папашу с маленькой большеглазой дочуркой — делов-то…

На рынке Данила повёл её по рядам с одеждой, где, дыша паром, притопывая громоздкими валенками, мёрзли продавцы: косноязычные китайцы, нахохлившиеся хохлы и посиневшие «лица кавказской национальности». Все, безусловно, воспринимали Аню как его дочь. Это было непривычно и волнительно. Предвкушая, как он оденет сейчас свою девочку, Данила заметил, что выбором она как-то не интересуется. Или, скорее, не хочет интересоваться. Она опасливо смотрела на прилавки с одеждой, и всё время тихо, но настойчиво тянула его за руку и уговаривала не покупать ничего больше. В конце концов ему пришлось сделать перерыв и затащить её в рыночную кафешку, где полы были усыпаны мокрыми от тающего снега, остро пахнущими опилками, и шёпотом выяснить, в чём дело…

…Приходилось всё время бежать, потому что мама куда-то всё время спешила, то и дело резко меняя курс. Аня болталась за ней в кильватере, словно консервная банка за хвостом кошки, то налетая на обтянутую кирпичного цвета майкой крепкую мамину корму, то спотыкаясь, и тогда, вдруг, взмывала в воздух неожиданным рывком за руку так, что захватывало дух.

Весь день они протолкались в очереди за водкой. Точнее, толкалась мама. С кем-то она заговаривала, ругалась из-за места, куда-то надолго уходила, возвращалась, вожделенно тасуя с каждым разом увеличивающуюся стопку талонов, снова ругалась. Аня всё время стояла в неподвижной очереди, тоскливо переминаясь с ноги на ногу и пытаясь разглядеть вокруг хоть что-нибудь интересное. Но перед её глазами постоянно маячили лишь унылые, собранные неряшливой гармошкой чулки соседки спереди да волосатый потный живот из расстегнутой рубашки соседа справа.

Иногда она приседала на корточки у стены и тогда могла разглядеть сквозь лес ног туфельки какой-то девочки. Туфельки были изумительного сиреневого цвета, обшитые уже просто невиданно прекрасными камешками глубокого синего оттенка. И когда девочка стояла неподвижно, можно было любоваться, наблюдая, как горит в каждом камешке, где-то глубоко-глубоко нежный огонёк цвета индиго. Иногда, устало меняя позу, к ней поворачивалась тётка в гармошечных чулках и голосом без всякой интонации начинала интересоваться, куда ушла её мамаша. Аня вздыхала, глядя на свои пыльные ноги в «сланцах», и ничего не отвечала, потому что не знала, где та. И ещё потому, что стеснялась своего заикания.

Когда солнце спряталось за раскалённую листву тополей в сквере, они купили, наконец, «пузырьки» «Посольской», с трудом выдрались из бурлящей толпы, и мама припустила по рынку, волоча за собой Аню и сосредоточив всё внимание на тяжело звякающей поклаже. Если натыкалась на знакомого, радовалась передышке и бережно ставила между ног стекольно хрустящую сумку. Возбуждённо смеясь, она кому-то что-то рассказывала — Аня не могла разобрать, что именно, — прямо над головой гремели «Атас» и «Бухгалтер». Очередная мамина собеседница стояла так же, зажав ногами огромную клетчатую сумку и держа на вытянутых руках гирлянду пёстрых колготок; она успевала, между прочим, приставать к прохожим: «Дольчики, девоньки, подходите, смотрите… Натуральные, итальянские!.. Ну и пашлааа ты…» — торговала. Мимо плыла людская толпа; пахло духами, потом, перегаром, табаком, шашлыками… Аня сглотнула набежавшую слюну и успела шарахнуться от парня в белой майке с красивеньким крошечным крокодильчиком на кармане — он чуть не сшиб их, самозабвенно развлекая свою спутницу. Мама крикнула им что-то грубое — те брезгливо и почти синхронно сморщили загорелые носы под зеркальными очками, после чего равнодушно продефилировали мимо — чистые, белые, словно ангелы с неба.

— Люська, сука, — в сердцах сказала меж тем мамина подруга, — ты у меня хоть майку своей дочке купи! Всё равно все лименты опять прох…чишь! Ты гля на неё! Ну? Чё это на ней?! Чё!.. Отберут у тебя и эту по суду. Хер ты тогда, а не лименты получишь!..

Она прижала к груди ворох «дольчиков» и, наклонившись, порылась в сумке.

— Гля, чё есть. Толик из Турции привёз. Ты знаешь, сколько ей цена? А? А я тебе почти задарма. Ага. Только шоб не видеть, в чём у тебя дитё ходит…

Видимо, маме очень не хотелось покупать майку, Аня даже затаила дыхание, страшась спугнуть возможность, как присевшую на ладонь бабочку. Но соображения об алиментах заставили мать потянуться рукой за пазуху. Всё ещё сомневаясь, она выгребла из кошелька последние деньги — горсть мелочи и пару бумажек. Едва мать успела отсчитать одну бумажку, как подружка хищно выхватила из рук остальное. Бросив колготки на сумку, она мгновенно пересчитала деньги и ловко сунула в поясную сумочку на молнии:

— Хер с тобой — забирай!

И с размаху натянула на Аню майку, прямо поверх некогда белой, а ныне желто-серой замусоленной сорочки — так, что девочка зашаталась.

Не веря своему неожиданному счастью, она замерла на несколько секунд, пока мама с подружкой препирались из-за денег — так уже, просто для порядка, ибо майка была куплена — и ошеломлённо смотрела на свой выпяченный живот, где теперь красовались два упитанных розовых кролика. А может, зайца. Осторожно она прикоснулась кончиками пальцев к ткани чисто синего цвета. Невероятно. Теперь можно гордо пойти к Танюхе, у которой есть всё, что ни возьми. И про зайцев с непонятной надписью «Do it with me!» можно придумывать всякие забавные истории!.. Ах, чудо! Майка слабо пахла каким-то незнакомым значительным запахом и приятно холодила плечи.

Взрослые перестали спорить, и подруга мамы посмотрела на Аню, словно только что заметила её. Взгляд её чуть смягчился:

— Ну — хорошааа!.. Тут к майке кой-чё прилагалось… думала продать… Хрен с ним, забирай.

Она порылась в кармашке своей бездонной сумки и протянула ей что-то пёстрое, драгоценное — розовую заколку для волос в виде бабочки! А по крылышкам бабочки… нет — это просто сказка какая-то! — были рассыпаны крупные синие камешки, точно такие, как у той девочки на туфельках — с синими-пресиними огонёчками внутри! Держа ладошки ковшиком, ничего больше не слыша, Аня заворожённо смотрела в синюю глубину волшебных капель — таинственную и немного жутковатую…

В реальность её вернул досадливый окрик удаляющейся мамы. Она забыла даже сказать «спасибо» — и кинулась догонять её, не размыкая рук с самой большой драгоценностью, которую когда-либо имела за всю свою жизнь. С чёрного хода какого-то ресторана (из глубины слышались музыка и звуки застолья), у страшной тётки с фиолетовым родимым пятном в пол-лица они купили какой-то снеди к столу — вечером намечалась очередная попойка. Наверное, последняя в этом месяце, поскольку деньги кончились. С того времени, как убежала и попала в интернат Катя, попойки не только не прекратились, но стали ещё более бурными и продолжительными.

Отстав от мамы шагов на тридцать, Аня двигалась следом, жуя необычайно вкусную, какая бывает только в детстве, корку свежего хлеба, и даже подскакивала от избытка чувств. Заколку она неумело воткнула куда-то у виска — коротко остриженные волосы не оставляли большого выбора. Сейчас Аня чувствовала себя принцессой и отчаянно независимой. Такой обычный, скучноватый день заканчивался просто великолепно! Приготовления к «празднику» займут всё мамино внимание, и Аня планировала грядущим вечером посидеть во дворе у костра. Там всегда велись интересные разговоры между теми, кто постарше, иногда пили пиво или вино, если удавалось стащить у взрослых. Этим её, конечно, не угощали, но когда пекли картошку или жарили сало, ей тоже немного перепадало. А главное — в этой футболке её уж точно не посмеют задвинуть в тень, и она сможет сидеть со всеми на равных, а не унизительно жаться на краю бревна, гадая, вспомнят ли о ней при разделе пиршества и вообще услышат ли её голос в разговоре

Заметив, что отстала порядочно, Аня крикнула маме, чтоб она подождала, и рванула изо всех сил. Успела ещё увидеть её замедленно оборачивающуюся фигуру, как у неё обрывается ручка сумки и та открывается, словно пасть кашалота, и оттуда один за другим выкатываются «пузырьки» «Посольской»… В то же мгновение у левого «сланца» Ани закаталась подошва, что случалось нередко, но никогда со столь катастрофичными последствиями. Она споткнулась и со всего разгона упала, больно стукнувшись губами о землю. Чувствуя во рту привкус крови, она пропахала несколько метров по грязи, поднимая вокруг себя клубы серой пыли. Поднялась, растопырив руки со ссаженными ладошками и локтями, посмотрела на себя и… отчаяние рухнуло с самого неба, придавив непосильной тяжестью: весь рисунок, всё, что располагалось на маечке ниже слов «Do it…» превратилось в безобразное месиво из отдельных лоскутков грязной тонкой резины. Не желая верить глазам, уже наполнившимся слезами, она безуспешно пыталась приладить лоскутки на место. Всё было напрасно. Она подняла взгляд и увидела приближающуюся мать. Что-то с ней было не так — никогда раньше Аня не видала её такой: губы побелевшие, волосы дыбом, лицо красными пятнами. Не доходя метров пяти, мать как-то равнодушно уронила в пыль мокрую сумку, звякнувшую сухим стекольным звуком, и тихо прошипела:

— Ах ты с-с-сука! Ты что натворила?!.. — она вцепилась в волосы девочки, затрясла её, словно куклу, выкрикивая рыдающим голосом: — Я на последние деньги купила тебе обнову! Ты что, сука, с ней сделала! А?! — и приблизив её к самому лицу, так, что пахнуло перегаром и стали видны лопнувшие красные сосуды в белках глаз, заорала: — НА ПОСЛЕДНИЕ!!!

Она отшвырнула её к каменному бордюру и злобно, отчаянно зарыдала. Затем шмякнула что-то с размаху об землю и стала топтать, мстительно хакая:

— Вот тебе маечка, сука… Вот тебе заколочка, блять… Вот тебе последние денежки!..

Аня разглядела под каблуком розовые сложенные крылышки, как живые, после каждого удара слабо пытающиеся расправиться, синие брызги камешков. Тронула волосы у виска — пусто… Закричала, бросилась в пыль, пытаясь прикрыть руками, спасти хотя бы то, что осталось — крупные, цвета индиго драгоценные капельки…

Аня облизывала кончик пальца, макая его в сахарную пудру на листке кальки, оставшейся от пирожного, облизывала, снова макала. Следовало бы дать ей по рукам, но она делала это так красиво… обворожительно даже…

— А ты что бы мне подарила?

Аня взглянула на него растерянно:

— Я не могу. У меня денег нет.

— Ну какая разница! Что ты хотела бы подарить?

— У меня вообще ничего нету, — она опустила взгляд.

— Да нет — это у меня ничего не было, пока я тебя не нашел, — сказал он задумчиво, не особо надеясь, что она понимает. — Ни вчера ничего не было, ни завтра… Это такой подарок… что никакими подарками мне никогда уже не отдариться… Дар…

— Я знаю…

— Да? — Данила поднял брови.

— Знаю, что хотела бы подарить.

— И что?

— Картину! Чтобы лето, и чтобы мы вдвоем… Ну, я еще придумаю… — она неопределенно махнула рукой.

— Картину — это можно устроить… Эх, было бы это нашей главной проблемой!..

Картину — это можно устроить

Они купили мягкие кожаные сапожки, тёплую белую куртку, спортивную шапочку и чёрные джинсики (примеряла, прыгая на одной ноге в носочке по картонке, постеленной прямо на тротуаре у прилавка — зрелище!) Хотелось подарить шикарное платье (он даже представлял, какое именно), но её размера можно было найти только какие-то школьные или совсем уж кукольные. В отместку судьбе Данила купил ей набор косметики. А в «Свободе» они вместе выбирали карандаши, белую и тонированную бумагу, уголь, кисти, пастель и темперу, альбомы с репродукциями… Аня выглядела несколько обалдело, пока они ехали домой. Мороз к вечеру опять крепчал…

Он немного поработал или, скорее, делал вид — в голову ни черта не лезло. Аня крутилась перед зеркалом тут же, раскрашивая мордашку в тотемные цвета команчей и примеряя всевозможные комбинации из обновок и чердачного барахла. В дело пошёл даже небогатый дачный гардероб Данилы. Она пританцовывала, напевала какую-то песенку «по-английски», и делала на голове «начёс». Заикание прошло у неё совсем.

Данила скатал шарик из бумаги и, прицелившись, запустил ей в спину. Она подняла шарик и растерянно посмотрела на него. Данила прикинулся сосредоточенным — чертил каракули в блокноте и наблюдал уголком глаза. Аня подошла, протягивая бумажку.

— Ты кинул?

Данила взглянул на неё, еле сдерживая смех: она походила теперь на какой-то персонаж мультика «Пластилиновая ворона». Лучше всего удались ей глазки «солнышком» и губки «сердечком». Брови — тёмно-синие полоски с изломом, одна выше другой — придавали улыбке некий скептицизм.

— Это, наверное, Филька, — он кивнул на фикус, деликатно выглядывавший из кухни. — Или Домовой. Ох, они, бывает, расходятся… тогда держись!

Он посадил Аню перед собой на чертёжный стол и уперся ей лбом в коленки, чтобы беззвучно проржаться.

— Думаешь, зачем тётки красятся? — спросил он, промакивая слёзы краешком её «пелерины» из наволочки.

Она улыбалась, но как будто немного обиженно:

— Чтоб ещё красивее быть, канешна! А чё? Знаешь, какие красивые бывают! Вот здесь розовым надо красить, а тут — голубым. У нас одна…

Она опрометчиво прикоснулась к векам и сейчас же, вытаращив глаза, замахала перед ними растопыренными пальцами… Кое-как переморгала, отчего стала ещё больше похожа на «мультяшку». Данила же только постонал ей в коленки.

— Губы яркие, глаза большие… Эти твои голубые-розовые тени — все тётки хотят быть похожими на девочек. Да-да. Можешь не сомневаться…

Аня завозилась, пытаясь слезть.

— Ты куда?

— Пойду, смою… Тебе ж не нравится…

— Очень даже нравится! — он поцеловал её в свекольно нарумяненную щёку; потом долго отплёвывался и вытирал губы. Вспомнилось неожиданно, как в классе шестом мать перед школой запудривала ему «фонарь», перемежая это занятие подзатыльниками. Аня всё-таки съехала с наклонной столешницы и убежала в ванную. Однако же, дело к ужину… — пробормотал себе под нос Данила, с тайным облегчением человека, имеющего вескую причину плюнуть на работу. Из ванной послышался вопль, и он поспешил на звук… К его изумлению, дверь перед самым его носом захлопнулась. Он постоял с минуту в растерянности, прислушиваясь к звуку льющейся воды. Постучал.

— Ань-чик…

— Не заходи только!.. Пожалуйста!..

В голосе слышалась полная безысходность.

— Что стряслось?

— Ничё не смываааецца!….

Данила распахнул дверь. Из зеркального отражения над раковиной на него смотрело совсем уже ни на что не похожее маленькое чучело с мокрыми, торчащими дыбом волосами. И как смотрело!.. На лице с размазанными яркими полосами широко распахнутые глаза светились отчаянным страхом.

Данила взял Аню на руки и сказал глухим голосом:

— Ну что ты, маленькая… кто ж холодной водой-то… погоди, не бойся…

Пачкая ему рубаху, она обняла его всеми четырьмя конечностями, спрятав лицо на плече, и Данила отбуксировал её в переднюю.

Маслом, вазелином и всё равно уж испорченной рубашкой постепенно справились с напастью.

— А правда, у тебя живет Домовой? — спросила Аня, совершенно уже успокоившись.

— Ну… скорее, я у него живу, — ответил Данила, уголком рубашки подтирая чёрную кляксочку под её глазом. — Он здесь намного раньше меня поселился. Хозяин.

— Его как зовут? — она серьезно скосила на него глаза.

Десять лет… — подумал Данила. — Хотя, чего ж тут — сам-то писал письмо Деду Морозу в третьем классе…

— Как-то я не удосужился… Надо у Филимона спросить — они друзья всё-таки. Если я забываю полить его, Домовой уж точно не забудет.

— А мы в интернате вызывали Домового… Ну знаешь, там надо карты, свечку, зеркало… ножницы ещё…

— Это когда зеркало коптить?.. — припомнил Данила.

Девочка удивленно подняла брови.

— Агааа… И нарисовать ступени…

— Получилось?

Она закивала убеждённо:

— Утром посмотрели, а на зеркале нарисовано сердце со стрелой!

— Дааа… Это у них сплошь и рядом… — Данила взял её лицо в ладони и чмокнул в нос. — Смотри-ка! Как новенькая… Помочь тебе вымыть голову?

Аня посмотрела на себя в зеркало и сокрушённо покачала головой:

— Сама…

С любопытством взятого в дом щенка Аня крутилась на кухне, когда Данила готовил ужин, и попросилась помочь чистить картошку. Огромный нож в её руках выглядел нелепо и опасно, очищенные картофелины выходили замызганными, но тонкие очистки бойко летели из-под лезвия, говоря о некотором опыте.

— Ловко! Эт ты в интернате научилась? — спросил Данила восхищённо.

— Неее, мама научила, — гордо ответила Аня.

Н-да, — остро кольнуло его, — «мама»…

Ужинали при свечах — никогда Данила с Аленой не устраивали таких ужинов: ей почему-то не приходило в голову, а он стеснялся даже предложить, предвидя её вполне ожидаемые насмешки. Аня сервировала стол, соблюдая симметрию и какой-то особый этикет, не совсем понятный Даниле, но очень напоминавший застолья в «штабиках» из детства. Колбаса, приготовленная пятью различными способами, лежала, разложенная по тарелочкам, поблескивала маслинами, заботливо укрытая майонезом и зеленью, варёная и жареная, под сыром со специями и «на шпажках». Игра и не игра… С удивлением Данила отмечал про себя, что ему, наконец, не всё равно, удались ли «перемены блюд», вдохновлённых его холостяцким кулинарным гением. Ухаживая, налил Ане в бокал «вина», сваренного накануне из сухофруктов. Чокнулись.

Казалось, что просто отключили электричество, и они с девочкой сидят, ожидая, как в детстве, что придёт некий мифический дядя Электрик и что-то там загадочное починит в удивительном, мерцающем апельсиновым светом Электричестве. И дом от этого казался уютным убежищем. Пахло перегретым парафином и помадой. Аня с заново наложенной косметикой — под руководством Данилы — в колеблющемся свете свечей выглядела незнакомо. В ушах её поблёскивали самодельные клипсы из каких-то ёлочных игрушек. Они всё время норовили упасть в тарелку. Поэтому — или, возможно, ощущая торжественность момента, — она старалась сидеть прямо, будто проглотив аршин, совершая минимум рискованных движений. Эротики в этом было до смешного мало.

За окном как-то нарочито театрально завыл ветер. Стало уютно и почему-то смешно. Данила бросил салфетку и выцарапал из-за стола протестующе пискнувшую Аню, вылавливающую из тарелки свою бижутерию. Поддавшись атмосфере, он посадил её на диван, тесно обнял и стал рассказывать, сочинённую сей же момент «Сказку о собаке, которую выгнал хозяин, и которая не растерялась, а построила себе нору с удобствами в лесу и зажила лучше прежнего».

Ах, как она слушала, как смотрела на него

Ах, как она слушала, как смотрела на него! Увлёкшись повествованием, Данила живописал, как настоящий сказочник, — ему самому нравилось то, что получалось… Потом заметил её молитвенные глаза над приоткрытым от пристального внимания ротиком и едва не сбился, ощутив вдруг дикую ответственность перед сказочниками всех времён и народов. Теперь смотреть на Аню было выше его сил и как-то… едва ли не кощунственно. Поэтому ему приходилось рассказывать будто бы кому-то невидимому, куда-то в пространство, поглядывая на тлеющие в камине угли…

* * *

Ранней весной (Данька тогда учился в третьем классе) в пустующий соседский дом въехали новые жильцы. А пару дней спустя в его класс привели девочку — новую соседку.

Светлые, словно обесцвеченные перекисью волосы куклы, тонкое, изнеженное, почти недоразвитое тело инопланетянина, северные водянисто-голубые глаза. «Варя (вот дурацкое-то имя!) приехала к нам из города Архангельска, и будет учиться в нашем классе» — сказала училка, придерживая её за плечи указательными пальцами, точно зажимами микроскопа. Ничего в ней не было такого, что могло бы понравиться третьекласснику. Одно поражало, пленяло, обращало на себя внимание — её удивительно мелодичная, как песнь, речь. Так никто больше не говорил. Впрочем, говорила она редко. Совершенно незаметно влилась в задние ряды класса, училась ниже среднего, больше молчала. На самые дикие провокации реагировала не менее дико: или вежливо смеялась вместе со всеми так, что просто пропадал всякий смысл насмешки, или вообще никак не реагировала, словно бы её это не касалось. Если бы не северный напевный говор да её изысканность в одежде, её вообще бы не замечали. А одевалась она сногсшибательно. Всё самое модное, импортное: лисья шубка, капроновые колготки, джинсовые юбочки (третьеклашка в деревне!) Вообще, видно было, что её баловали безумно: золотые серёжки она не надевала только в школу; какие-то браслетики, бантики, заколочки, колечки. Вся эта бижутерия постепенно диффундировала в женскую часть класса: Варя дарила безделушки девочкам, легко расставаясь со своими «драгоценностями».

Замкнутая, молчаливая, почти равнодушная ко всяким дурацким забавам, она однако совершенно менялась, оттаивала, начинала светиться изнутри, едва слышала упоминание о своём папе. Любые занятия и разговоры сию же секунду с полным пренебрежением оставлялись, как только ей сообщали, что за ней пришёл отец. Ни за кем в классе не приходили (а чего там приходить — село-то маленькое), а за ней, видите ли, приходят! Пару раз — соседи всё-таки — Данила увязывался вместе с ними, да очень быстро перестал. Попросту расхотелось. Эти двое всю дорогу молчали. Шли, держась за руку — девочка совсем этого не стеснялась! — и так им хорошо было вместе, что вскоре Данька начинал чувствовать себя лишним в этой семейной идиллии. Похоже, они даже не заметили, как он попрощался с ними возле своей калитки. Однако на этом странности соседей не заканчивались. У Вари не было мамы. В небольшом селе скрыть такой факт невозможно. Не прошло и месяца, как Данила услышал разглагольствования своей матери о всяких «сволочах-мамашах, которые бросают детей на чужого мужика — какой с примака родитель?». Впрочем, признавалось, что дочку он всё-таки любит, и она у него «обихожена получше, чем близнецы у Гавриных, и даже, чем пацан у Савенко. Болтается то голодный, то немытый…»

По селу эти подробности растащила одна экстравагантная особа — Дашка Скважина. Может быть, и прижились бы новые соседи себе незаметно, радовались бы своему тихому семейному счастью, но маленькое, болезненно-любопытное ко всему происходящему деревенское общество полагало своим безусловным правом препарировать и мусолить личную жизнь «новеньких». А интересный одинокий мужчина, приёмный отец Вари, для одуревших от одиночества сельских леди представлял собой совершенно бесхозное имущество — просто грех не прибрать к рукам.

Дашка, баба разведённая, всем известная скандалистка, коротенькая во всех направлениях, смуглая и неистово напористая, обладательница двух малолетних детишек — оплывших жиром близняшек Данилиного возраста — внезапно с обезоруживающей наглостью осознала, что ни с кем другим Варин папа не будет так счастлив, как с ней. Вопрос, нужны ли ему эти отношения, даже не возник в практичном, как кухонная утварь, Дашкином сознании. И началась осада. В самое неожиданное время суток из соседского двора можно было услышать её визгливый голос, отдающий какие-то приказы и распоряжения. Игнорируя полное равнодушие соседа к земледелию, она вынудила его разбить грядки и соорудить парники. Ни свет, ни заря она заявлялась на его двор, выталкивала мужика в огород — самое надёжное средство укрепления отношений, по её представлениям, — и гоняла до седьмого пота. Даже односельчане сочувствовали этому тихому интеллигентному человеку.

Осенью случилась трагедия.

Данила с мамой (бабушка уже отправилась спать), тепло одетые, сидели во дворе — пили, наверное, последний в этом году чай на улице, поскольку стоял конец октября и стол пора было заносить в дом. С тихим шелестом между тарелочек с печеньем и засахаренным лимоном падали сухие виноградные листья. В свете тающего заката натюрморт и небо выглядели как сквозь бурое бутылочное стекло.

Из соседского двора послышался пронзительный, словно выстрел, вопль Дашки. Данила слышал и различал отдельные её слова, словно чёрные плевки в вечернее небо, но они у него не складывались ни во что осмысленное. А та яростно — хотя сначала казалось, немного растерянно, — с диким напором орала, визжала и блеяла совершенно не своим голосом. Данька поднял глаза на мать, пытаясь хотя бы по её реакции понять, что происходит.

И тут он увидел Ту Самую, Особенную Улыбку на её лице, которая преследовала его всю дальнейшую жизнь. Именно такую улыбку, например, он увидел как-то на лице своего старого друга, когда они вдвоём выпивали на рыбалке. Глядя в огонь костра, Данила, отчего-то почувствовав близость и безопасность — а может, просто спьяну, — вдруг без всяких обиняков и околичностей откровенно признался, что ему нравятся красивые маленькие девочки… Так эта улыбка и встала между ними, как застрявшая в горле рыбья кость, пока дружба потихоньку не сошла на нет.

Исчерпывающим названием для этого выражения лица было: «улыбка застуканного». Именно не застукавшего, а застуканного. Так улыбаются люди, которых совершенно определённо и неожиданно поймали на какой-то гадости. Открутиться уже не удастся, но в последний момент, желая хоть как-то смягчить ужас картины — скажем, рука в чужом кармане! — появляется эта мерзкая, жалкая, виноватая улыбка пойманного и признающего свою вину. Появляется она непроизвольно, лишь на мгновение, и в следующую же секунду её владелец, как правило, нацепляет маску «праведного гнева», «великого презрения» или иногда — те, что похитрее, — маску «смешливого непонимания», а самые виноватые и тупые — маску «брезгливого равнодушия». Однако все они уже засветились с «улыбкой застуканного», и дальнейшие сокращения мускулатуры лица — бесполезная клоунада.

С блуждающей на лице гримасой, мать, полностью поглощённая подслушиванием, с минуту невидящими глазами смотрела в пространство, затем, неожиданно наткнувшись на Данилу, натянула на себя «брезгливое равнодушие» и поспешно затолкала его в дом: «Спать!» Заснуть не удалось — шум в соседнем дворе нарастал. Кто-то пьяно орал, трещал, словно падающее дерево, штакетник забора. Кажется, бухали чем-то тяжёлым в дверь. Подъехала машина с «мигалкой». Народ загомонил и, перекрывая их всех, заблажил один голос, настолько дикий, нечеловеческий, что невозможно было определить женщина это или мужчина: «Варечка! Варя!.. Варя!..» Хлопнули двери машины и «мигалки» уехали.

На следующий день за завтраком Данила спросил, чего там орали вчера у соседей. Мать, вдруг подозрительно прищурившись (так, что он непонятно почему, почувствовал себя в чём-то виноватым), оглядела его с ног до головы и брезгливо бросила: «Сосед наш, оказывается… плохо обращался с Варей, вот её и забрали у него… Его у неё… Его… Тьфу, провались ты!.. Арестовали, короче!» Данька опешил: Варин папа плохо с ней обращался?! Что за ерунда такая! Да так, как обращался он… Что это он — неожиданно сбрендил? Чёрт знает что…

Вслух Данька ничего не сказал, поскольку мать терпеть не могла, когда подвергали сомнению её слова. А в данном случае ещё почему-то — возможно, из-за вчерашней ее улыбочки?.. И тут же в памяти всплыло одно не разгаданное им событие, случившееся тем же летом. Как-то в сумерках он, возвращаясь домой, случайно заметил некоторое движение за зарослями сирени, отделявшими их двор от соседского. В саду, кажется, сидел в кресле сосед. Было очень плохо видно.

Что-то странное он такое делал: раскачивался, наклонялся, бормотал… Молился?.. Данька затаившись, вытаращил в темноту глаза и пытался понять. Явственно слышались прерывистые вздохи, стоны, какой-то горячечный шёпот. Это продолжалось несколько минут, затем голос матери позвал Данилу из открытого окна. И сосед замер на секунду, что-то тихо прошептал и, поднявшись, направился в дом. Данька готов был поклясться, что увидел на руках его Варю, обнимавшую его за шею — чётко различил её белые волосы в синих сумерках… На другой день он подозрительно рассматривал соседскую девочку, силясь разглядеть какую-нибудь подсказку, объяснение вчерашнему. Варя выглядела как обычно. Может, ему показалось? Никому он ничего не сказал ни тогда, ни теперь, потому что просто не представлял, как это вообще следовало квалифицировать. Может, это и подразумевалось под «плохим обращением»?..

В школе Варя появилась через день. По какой причине она жила теперь у Скважиных, было неясно. Тем не менее ещё три дня она ночевала у Дашки. Каждое утро, словно под конвоем, её приводили близнецы. Её вьющиеся белые локоны теперь были туго стянуты в «хвост» на затылке. На уроках она сидела ужасно бледная, безучастная, глубоко погружённая в себя. Впрочем, почти не сидела, потому что прямо посреди уроков появлялся кто-то и уводил её, часто до середины следующего урока. Вся школа была наводнена этими милиционерами в халатах и врачами в погонах и соответствующих «масках» на казённо озабоченных лицах.

Чего от неё хотели? Данила только слышал на перемене, как она кричала в учительской: «Я хочу к папе! Где мой ПАПА?!..» Приводили её зарёванную, жалкую. Опять она сидела в классе на задней парте, и никакого урока толком теперь не получалось, потому, что само её присутствие ломало всё. После очередного такого урока кто-то с исступлённо-возбуждённой рожицей, тыкая пальцем, заметил, что Варя сидит, уронив голову на руки, а под её партой прозрачная лужица… Через час девочку забрала скорая. И больше никто в селе не видел ни Варю, ни её отца.

* * *

Было ещё совсем темно, когда Данила почувствовал, как Аня переползает через него. Не открывая глаз, он изловил её и обнял мягкую, тёплую спросонок, спросил шепотом:

— Ты куда?

— В туалет…

И выскользнула, поползла дальше, двигая острыми коленками…

Когда Данила проснулся окончательно, занавески горели, подожжённые алыми лучами восходящего солнца. Подушка рядом была холодной. Щурясь от яркого света и сладко зевая он вышел в прихожую. Аня, в косынке, в закатанных до колен штанишках и приснопамятной джинсовой рубахе, завязанной узлом на животе, стояла на табурете у секретера и возила мокрой тряпкой по корешкам книг.

— Доброе утро, Анют… — начал он, чтобы сказать, что занятие это, по его опыту, совершенно бесполезное и лучше его бросить к чертям… Но она повернулась к нему с такой гордой улыбкой, что он сказал: — Ах ты моя хозяюшка маленькая!

Аня так разошлась, что Данила еле дозвался её к завтраку. Когда уже одевались ехать, зазвонил телефон. Оказалось, двоюродная сестра:

— Привет, ты опять торчишь на даче?

— И что? — насторожился Данила.

— Жди гостей — на выходные нагряну к тебе со своими бандитами…

Он запаниковал:

— Юль, нет! Только не сейчас! Юленька, ты знаешь, я всегда вам очень-очень… Но только не сейчас. Понимаешь… — он посмотрел на неуверенно улыбающуюся Аню, стоявшую у порога с сапогом в руках. — В общем, есть обстоятельства…

— Иди ты! — завизжала восторженно сестра, и он мысленно проклял и Юлькино любопытство, и свою неуклюжую дипломатию. — Ну, наконец-то! А если одна приеду — познакомишь? Кто она?..

— Да уж куда мне без «свахи»… Не с кем мне тебя знакомить! Сказал — обстоятельства…

— Да брось ты стесняться! Я хочу только познакомиться… с «обстоятельством» — гыыы… У вас всё серьёзно?

— Юль, иди к чёрту! Ну что ты за человек!..

Он швырнул трубку и сел, в ужасе представляя лицо сестры, заявись она, скажем, вчера вечером. Поднял взгляд и увидел отражение своего страха в Аниных глазах.

***

Известная, мягко говоря, «неприспособленность» Данилы проявилась самым убийственным образом. Он натурально бежал с места своего позора, с трудом попадая ключом в зажигание, оглядываясь и, кажется, даже пригибаясь. Так вляпаться мог только такой валенок, как ты! — металось у него в голове. Хотелось забраться в уединённое место и там на недельку уснуть…

В частной юридической конторе, куда он вошёл, поднявшись по истёртым деревянным ступенькам крыльца, сидел человек. В отчаянной глупости своей, уверенный, что говорит с тем самым «специалистом по щекотливым вопросам», «адвокатом Тирозини», Данила выложил ему всё — как молоденькая вдовушка на исповеди. Ну что бы ему не озадачиться тем, что юрист отреагировал как-то совсем уж равнодушно, когда Данила отрекомендовался. Да и сам представился как-то не так… Почему не удивился, что он ни капли не подходит под описание: «молодящийся такой жидок лет пятидесяти», — данное ему знакомым? Другим мысли были заняты: кого он умудрился «отмазать», да от каких делишек. Дело Данилы, по идее, не должно было сильно поразить его… Вот что действительно создавало в ощущениях диссонанс — квадратная дыра в стене за спиной хозяина кабинета. Странная, рваная, со сколотой штукатуркой по краям, с пеньками арматуры во чреве — похоже, оттуда совсем недавно выдрали сейф. Чтобы не тушеваться, Данила стал излагать свою ситуацию, сосредоточив взгляд на ней. Когда юрист откинулся на спинку стула, и Данила случайно встретился с ним глазами, сердце его упало. Мелькнула на мгновение брезгливая улыбочка, и очень скоро выяснилось, что помещение недавно перекупила другая адвокатская фирма и разговаривает он с отцом пятнадцатилетней дочери. И что таких, как он, надо вешать за яйца на фонарных столбах… «Обманули дурака на четыре кулака. Был бы пятый кулак, стал бы полный дурак!» — повторял он всю обратную дорогу, как сломанный патефон, пока не взял себя в руки.

Хорошо ещё, не потащил с собой Аню! Данила оставил её в одной пиццерии, где регулярно ужинал, недалеко от офиса юридической фирмы. Так что с работниками этой маленькой забегаловки был достаточно знаком, чтобы на часок оставить им «дочурку». Кстати, здесь работала одна из тех немногих женщин, что «вполне заслуживали более пристального его внимания». Впрочем, всё это ерунда, ерунда…

Когда он вошёл, Аня с пёстрым бумажным стаканом в руках сидела за тем самым столиком, где он её и оставил. Возле неё, по случаю утреннего отсутствия посетителей, облокотясь на стол стояла продавщица с раздачи и, подперев кулаком щеку, с недоверчивой ухмылочкой, слушала восторженно щебечущего ребёнка. Всё ещё на взводе, Данила довольно грубо взял Аню за руку и поблагодарил официантку за услугу.

— Что ты ей рассказывала? — процедил он, едва они отошли.

— П.. про кошек, — ответила Аня, удивлённо глядя на него.

Он тут же спохватился, сообразив, что совершил ничем не оправданную грубость. Опустился перед ней на корточки, повернул лицом к себе, держа за плечи:

— Ну прости, маленькая! Прости!.. Всё у нас будет хорошо!

Она молча погладила его по щеке, нелепого (на корточках он оказался гораздо ниже, чем ожидал), словно жалея, и с таким взрослым сочувствием в глазах, что ему стало жутковато. Не надо бы ей врать, — подумал он с запоздалым сожалением… Всё ещё озабоченный, проводил её в машину и сел за руль. Испытывая бессознательное желание загладить вину, заехал с ней в салон, и они купили несколько видео, чтобы посмотреть вечером. Прямо из машины Данила позвонил тому самому типу, по чьей милости он так глупо влип. Очень хотелось наорать. Пиная мокрый снег ботинками, он шагал взад-вперёд перед радиатором, объяснял ситуацию. Впрочем, опуская подробности, ослом выглядеть не хотелось.

— Вот блять, — ответил знакомый задумчиво. Помолчал с минуту. — Я тебе сейчас перезвоню… Да, сейчас, сейчас…

На крышу машины с веток падали комья тающего снега. За бликами ярко светившего солнца, сквозь лобовое стекло Данила разглядел лицо девочки с настороженно поднятыми бровями. Начертил в воздухе экран телевизора, ткнул двумя пальцами себе в глаза: вечером посмотрим видик! Аня грустно улыбнулась и пожала плечами. Тогда Данила изобразил работу ложкой и погладил живот. Вопросительно поднял брови: не перекусить ли? Аня покачала головой, постучала пальцем по согнутому запястью и ткнула в потолок… Зазвонил телефон.

— У него сейчас клиент, подъедь через полчасика… Пиши, пиши адрес…

***

— А что мы будем делать, когда ты меня… удочеришь? — спросила Аня, когда машина тронулась.

— В школу пойдёшь!

— Не хочу в школу…

— Вот так? В самом деле — что?..

— …

— Ну и чёрт с ней… Никто не узнает, но на самом деле ты будешь моей невестой. Мы закажем тебе настоящее свадебное платье, огромный свадебный пирог, я надену тебе настоящее золотое обручальное колечко. А потом… А потом мы поедем в большое свадебное путешествие. В Европу… Или в Египет — там всю зиму тепло, а если поедем летом, то можно загорать на пляже, купаться в море, закапываться в горячий песок… — вдохновенно врал он.

— А если не получится… удочерить? Мы же можем просто жить вместе?

— Если бы…

Он вдруг вспомнил: рассказывали, смакуя подробности, что Варин папа вскоре после задержания, ещё в СИЗО, покончил с собой. Он уже и забыл, как именно, но в памяти осталось что-то кровавое, изощрённо-жестокое. Особенно всех порадовала предсмертная записка: «Я — нормальный!»

— Но мы же им ничего не скажем!.. — чуть не плача воскликнула она.

— Ну кроха! Ты, главное, не расстраивайся, и всё у нас получится. Обещаю!..

Всю оставшуюся дорогу она не проронила ни слова. Сидела, нахохлившись, словно обиделась, держала в кулаке какую-то бумажку, сложенную в несколько раз. Он не трогал её — было немного неловко: хотел ведь не врать, так нет же — опять: «обещаю»…

Он приткнул машину у тротуара, метрах в двухстах от адвокатской конторы, за поворотом.

— Не хочу, чтобы тебя забрали в тюрьму, — сказала Аня тихо.

— Вот ещё глупости! Что ты там себе напридумывала? Никто никого никуда…

Данила перевёл дух, мысленно произнося молитвы всем богам. Ну, на этот раз должно наконец свезти?!

Аня сидела, упираясь лбом в бардачок, и ковыряла облупившимся ногтем панель.

— Анют, подождёшь меня полчасика? Постараюсь как можно быстрее. Вот, читай журналы… Тут в бардачке орешки… Ну, сама найдешь… В туалет не хочешь?..

Он собирался чмокнуть её по-быстрому и бежать, но она обняла его за шею, и поцелуй получился долгий, глубокий и… апельсиновый. Данила почувствовал остренький Анин язычок, проталкивающий ему в рот жевательную резинку… Какое-то движение на повороте улицы вывело его из состояния томительного восторга.

— Ну всё… давай, я мигом!.. — успел прошептать он.

В огромные, бездонно-серые глаза девочки, казалось, утекает струйкой его жизнь… Ангелы пахнут жувачкой Повесть06

Данила хлопнул дверцей и, стиснув зубами жвачку, усиленно дыша носом зашагал в сторону конторы. Небо начинало затягивать тучами.

Навстречу, галдя и пританцовывая, сопровождаемая собаками и бомжами, двигалась толпа цыган человек в пятнадцать. Все в кожаных куртках и меховых шапках, обвешенные «рыжими» цепями. Самый мелкий цыганёнок тащил на плече огромный магнитофон, из которого гремело «ай дану дана!» Они походили на толпу гарлемских хулиганов. Шествие замыкала злобно стучавшая костылями старуха-инвалид, напоминавшая предводительницу вокзальных бомжей. Откуда она здесь, — подумал Данила. Но тут толстая цыганка в расстегнутой кожанке и пуховом платке, пыхтя сигаретой, сверкнула золотыми челюстями и затрясла перед ним грудью:

— Золотой-алмазный, ай, скажу, что было…

Втянув голову в плечи, Данила прошмыгнул мимо. Никто и не гнался — похоже, цыганка «сорвалась» по привычке.

На повороте Данила обернулся — убедился, что табор миновал Аню, и махнул ей рукой. Она робко ответила.

За тяжеленными дверями приёмной Данилу встретила секретарша. То ли вышколенная, то ли просто простуженная, еле слышным голосом, сказала что-то в интерком и, привстав, обозначила готовность проводить:

— Пожалуйста, вас ожидают.

Пахло свежей штукатуркой, половина огромного кабинета была загромождена плоскими картонными коробками. Встроенный в стенку аквариум завален сухими камнями — инсталляция? Сейф (ага!) — на полу у стола. За столом, наконец, подходящий под описание дядька:

— Прошу прощения за беспорядок — недавно, знаете ли, переехали…

— О!..

— Прошу. Итак…

Теперь уже как можно более округло и не называя вещи своими именами, Данила изложил суть. Соединив кончики пальцев, и глядя сквозь толстые стёкла в роговой оправе, юрист внимательно слушал, ничего не записывая, хотя на столе имел место солидный патронташ разнокалиберных авторучек. Причёска его с проседью «а-ля молодой Эйнштейн» изредка колыхалась в знак внимания. Кого-то он напоминал Даниле.

— Девочка, я понимаю, сейчас у вас?.. — чмокнув губами, спросил он, когда посетитель закончил речь. — Ага… И она не против удочерения?.. Знаете, это очень, очень упрощает… Так… Подумаем…

Он глубокомысленно вытянул губы дудкой и посмотрел сначала в потолок, затем на Данилу, затем в настольный календарик и наконец произнёс:

— Это не столько юридический вопрос, сколько вопрос организационно-финансовый, если вы меня понимаете… — увидев безнадёжность в глазах Данилы, он засмеялся, делая руками успокаивающие пассы. — Нет, вопрос решаемый! Мы посмотрим, что можно сделать и… Не хочу обнадеживать вас понапрасну… но, думается, месяца в три, от силы в полгода всё уладим…

Данила, наверное, глупо заулыбался от облегчения, потому что адвокат тут же добавил, делая сострадательную мину:

— Хотя, повторю, вопрос денежный… Да… Так… — он что-то подсчитал на бумажке и показал сумму. Это были огромные деньги. — Я понимаю… Но и вы поймите — я с этого поимею от силы четверть. Остальное пойдёт на взятки…

Данила лихорадочно думал. Машину придётся продать. Или квартиру… Чёрт с ней!

— Вот и ладушки… Здесь заполните данные ребенка. Придётся делать запросы, искать документы… — он протянул бумажку. — Между прочим, не так давно у меня было одно похожее дело. Правда, там был мальчик… — он вдруг подмигнул, улыбнувшись знакомой гнусной улыбкой.

Думай, что хочешь — меня не касается. Только сделай, — устало подумал Данила.

— И вам надо будет строго следовать инструкциям, которые я дам… — он ловко выдернул из стопки лист писчей бумаги и, эффектно открыв золотой «паркер», красивым старорежимным бисером стал записывать.

Данила, опять чувствуя себя идиотом, вертел в руках анкету, где кроме графы «имя» не мог написать абсолютно ничего:

— Я к следующему разу принесу?..

— Это как вам будет угодно… Итак, поскольку девочка формально на попечении государства, вы отвезёте её в детский интернат номер шестнадцать. Не в милицию, а именно — в шестнадцатый. Адрес я записал. Самому вам появляться там, понятно, не следует …

Минут через сорок Данила, с подробной инструкцией в кармане, ошалело сбегал по лестнице, прыгая от радости через две ступеньки. Мысли путались в голове: …сейчас на рынок за фруктами, самыми лучшими!.. Нет, что там фрукты! Индейку, рождественскую! Шампанское!.. На последнем марше лестницы он с размаху подвернул ногу — в голеностопе хрустнуло…

У подъездов, просто на тротуарах он заметил людей, собравшихся группами. Все они смотрели вверх, кто-то показывал пальцем. Машинально Данила поднял взгляд, но ничего интересного, кроме быстро летящих по небу серых туч, не заметил. Ещё с поворота он увидел: в машине никого нет. Ерунда. Может, она просто прилегла… — подумал он, корчась от боли в ноге и предчувствуя недоброе.

В машине на самом деле никого не было. Хромая и озираясь по сторонам, он пошёл вдоль сквера. Ани нигде не было видно. Вообще, в этом месте улица почему-то словно вымерла, и в просвете между домов висел иссиня-чёрный край неба — с севера надвигался мощный заряд снегопада. Сердце сжалось. Данила перешёл на другую сторону и отчаянно ковыляя побежал обратно, зачем-то пытаясь разглядеть следы на утоптанном в плотную наледь снегу. На краю тротуара стоял высокий парень с сонно-глуповатым лицом и тоже смотрел в небо. Данила схватил его за отвороты куртки и, от волнения брызгая слюной, спросил:

— Видел здесь девочку в белой куртейке? Вот такую… лет десяти!..

Парень шарахнулся, приняв его, очевидно, за пьяного, и толкнул в грудь: «Пашшшёл ты! Козёл!» Данила упал, поскользнувшись, с трудом встал и, ничего уже толком не соображая, спотыкаясь и падая, пошёл по внутренним дворам.

Он обежал все закутки и подъезды. Кричал — звал её по имени. Даже эхо не откликалось, скрадываемое влажным воздухом оттепели. Никто ничего не видел и не слышал. На углу одного из домов обнаружил следы и несколько белых голубиных перьев, слабо шевелившихся ветерком на утоптанному снегу. С того места хорошо просматривался его путь из адвокатской конторы. Следы были детские и очень знакомые — Данила даже вспомнил смешливую тетку, продавшую им сапожки. Казалось, ребёнок долго стоял, согреваясь или скучая, постукивая нога об ногу, и натоптал полянку. Завывая от безнадёги, подволакивая распухшую ногу, Данила побрёл к машине. Трясущимися руками открыл дверь, мечтая, но уже не надеясь обнаружить её, сидящую на заднем сидении… Пусто. Что же случилось, Аня, милая!.. Сел за руль, продолжая обдумывать план поисков, и только тогда, за пару минут до яростного снегопада, прервавшего на три дня транспортное движение в области и оборвавшего километры проводов, увидел на соседнем сидении бумажку. Ту самую в несколько раз сложенную, которую всё утро Аня мусолила в кулаке. Данила развернул её. Это была картина. По заснеженному лесу на чёрном коне ехали жених и невеста, почему-то оба с крыльями. Несмотря на знание художественных приемов: штриховка, перспектива, тени, — рисунок был трогательно детским. Так рисуют все маленькие девочки. Даже пропорции — невеста в чудесном пышном платье с фатой была почти вдвое меньше жениха. А внизу крупными печатными буквами было написано: Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ! С восклицательным знаком…

***

На берегу удивительной речки у причала паслось стадо маленьких коров размером с пони. В оранжевых закатных лучах шерсть на спинах животных казалась апельсиновой, а в воздухе плыли комья паутины. Маленькая речка шириной не более пяти саженей несла свои воды с мудрой неспешностью «взрослой» реки. Она выглядела точно бонсай — не ручейком, а уменьшенной копией Днепра или Волги. По берегам её росли невиданные растения, образуя местами арки и висячие мостики. На противоположном берегу стояла Данькина бабушка. Ничего не делала — просто стояла и, сомкнув узловатые руки под передником, грустно ему улыбалась. И несмотря на чудесную, сказочную красоту ландшафта, вселенская печаль, словно острая нескончаемая нота, пронзающая всю картину, ныла в его сердце: вниз по течению, теряясь в бликах заходящего солнца, удалялась безвозвратно та маленькая деревянная лодочка, что Данька однажды сам выстрогал и пустил по течению…

Данила очнулся — спал с открытыми глазами, сидя на ковре у холодного камина, — и некоторое время не мог понять, как и зачем он оказался здесь в пальто и мокрых ботинках. Потом вспомнил и кряхтя подтянул налитые свинцом конечности. Нога нестерпимо болела. Где-то на трассе осталась машина. После изнурительных поисков по заваленным снегом улицам он с настойчивостью безумца пробивался сюда, пока окончательно не застрял в сугробе посреди трассы (едко-банный запах закипевшего радиатора, ключи, как назло упавшие в снег, вынужденная пешая прогулка по пояс в снегу). Видимо мозг дал серьёзный сбой, если в поисках девочки он прибрёл на дачу.

А ведь надобно в милицию идти… — пришла в голову здравая мысль. Он ещё рассеяно хлопал себя по карманам, пытаясь собрать вместе раскатывающиеся мысли, когда на крыльце послышался хруст снега и стук в дверь. Данила выскочил в коридор, замирая, протянул руку. Дверь, будто взрывом, распахнулась сама, ударила, выбив пальцы, отбросила назад. Сидя на полу, он увидел на пороге наряд милиции, ощетинившийся оружейными стволами: «Девочка где?!!». На какое-то время атака захлебнулась. Они смотрели на него, привалившись к косяку, тяжело, с присвистом дыша — очень уж вымотались ребята, гребя к даче по снежной целине — они недоверчиво выслушивали его бессвязную речь: «…очень, очень кстати, спасибо вам! Потерялась, ага… такая — десять лет, в белой куртейке… потерялась она…» Потом всё-таки затащили его внутрь (что поделать, есть такая работа — беду в дом приносить) и принялись пинать сапогами — очень злые, оттого что устали, что жарко, потно и что ничего невозможно понять из его дурацких объяснений…

Сознание — эгоистичный и трусливый хозяин, вечно свысока поглядывающий на своих глуповатых и безотказных заместителей: рефлекс и инстинкт. Стоит же ситуации выйти из-под контроля, как прикрываясь благовидным предлогом сознание отбывает восвояси, оставив престол и все проблемы «временному правительству». Две последующие недели «временное правительство» справлялось как могло. Днём Данилу били в кабинете дознавателя, ночами — сокамерники. Иногда, выглянув из своего «восвояси», сознание фиксировало какую-то картинку и спешило спрятаться обратно. Остальное время тоже не баловало разнообразием: больно, больно, больно… Очень больно и страшно… и опять: больно, больно, больно… Среди «картинок»: следак жрёт из квадратной коробочки палочками: «Так, пальцы зажили — сегодня будем подписывать… Нахер ты его к стулу вяжешь?! Ты мне его к столу еще пристегни!..» Там же, только ракурс с пола: Данила видит алый пузырь, который то надувается, то опадает в едкой луже у самого носа. Тяжело дыша, следователи ругаются между собой: «А нахера мне его «чистяки»? Чё мне с ними делать? Самому малолетку грохнуть? Или где я тебе её возьму?..» И бесконечное гулкое дворцовое эхо лязга решёток, запоров, замков, окрики: «Стоять! Лицом к стене!» Вот в космической высоте коридорного ущелья плывут пыльные «жёлтые карлики» лампочек — это ведут на «дознание». А обратно — это когда перед глазами двойные дорожки блестящих гвоздиков, то бегут по линолеуму, сопровождая его раскачивающийся взгляд, то резко сворачивают под прямым углом.

Месяц в следственном изоляторе можно бы назвать адом. Но ад, разверзшийся в голове, когда последнюю неделю убрали сокамерников, и он остался в камере один, оказался страшнее. Тысячи раз за время следствия возникала возможность и уверенное желание покончить со всем этим мучительным и позорным унижением, но мысль, что Аню ещё можно найти, что она где-то бродит, голодает, мёрзнет, ждёт, удерживала его. Его встречные просьбы найти девочку выводили следователя из себя. На свидании Юлька с белыми трясущимися губами всё просила объяснить ей, что всё это значит, про какую девочку у неё расспрашивал следователь. Данька смотрел на сестру одним глазом (второй не открывался) сквозь толстый плекс с нацарапанным словом «конь» и молчал. Объяснять было нечего… К своему вялому удивлению, в процессе допросов Данила обнаружил, что у следствия ничего против него нет, кроме заявления дуры-соседки, которая всё-таки жила в полуразвалившейся даче на соседнем участке, да его собственных признаний, полученных в результате круглосуточных побоев. Никаких намёков на пребывание Ани в его доме найдено не было. Вообще. В розыске она не числилась. Кто она такая, также никто не знал. Как-то неожиданно Данила с ужасом понял: ничего внятного о ней сказать он не может. Что это за приметы: «девочка лет десяти, волосы цвета спелой пшеницы, глаза серые…» Ни даты, ни места рождения, ни фамилии, ни отчества… Даже при огромном желании дела из этого состряпать не получалось. «А была ли девочка?» Перерыли дачу от чердака до подвала, вскопали весь участок, разорили сортир, пытались от отчаяния привесить ему какие-то трупы (это уже напоследок, после того, как написали постановление о прекращении). Вполне серьёзно вставал вопрос о помещении его в психиатрическую лечебницу («да он, сука, не прикидывается!.. Хана делу — месяц псу под хвост!..»), но обошлось — откуда-то, словно гриб из-под земли, вынырнул «Тирозини» и уладил. Небескорыстно. Весьма «не без»… С отвращением извинились и с нескрываемым сожалением отпустили. На воле стоял апрель.

Прямо из СИЗО Данила поехал на железнодорожный вокзал, прикидывая план поисков: детдом, спецприёмники, вокзалы, объявления… А может, бандитов подключить?.. Купил бутылку водки, пару пластиковых стаканов. На сдачу дали мятную жевательную резинку. Данила попросил поменять на апельсиновую… На знакомом стойбище его приняли за своего: лиловые разводы вокруг глаза и распухшее ухо — лучшие верительные грамоты для бичей. Жёлто-рыжий пес встретил его как старого знакомого, высоко и радостно прыгая, словно желал поцеловать в губы. Сидел на трубах с бабкой-инвалидкой и, свесив босые ноги (в зимних ботинках было невыносимо жарко на солнцепёке), раскупорил с ней «пузырёк»… Не было никакой девочки. Ни два месяца назад, ни три… Котёнок был — вон он сидит — а девочки не было… Ну, давай — чтобы все рассосалось… Да найдётся — чё ты переживаешь!..

Кошечка-подросток пепельно-серого цвета вспрыгнула Даниле на колени. Он погладил — та громко замурлыкала, делая лапками «массаж» и подёргивая кончиком хвоста. Данила взял её двумя руками, поднял и заглянул в глаза: «Жить у меня будешь?..»

На снегу...

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

106 коммент. к “Сергей Сойка «Ангелы пахнут жувачкой» (повесть)”

  1. moderator (5 comments) пишет:

    Уважаемые читатели, фрагменты красного текста — это программный глюк, а не авторские выделения!
    Объём повестушки столь велик, что приходится мириться. Это всё же лучше, чем было — без абзацев!

  2. Егор Едемский (1876 comments) пишет:

    Да… Текстище рекордсмен, однако… Удивительно, как только движок выдюжил…)))

  3. Алеша Локис (1249 comments) пишет:

    А как выдюжил литредактор, даже не спрашивайте, ЕЕ!.. :37usagi:

  4. Егор Едемский (1876 comments) пишет:

    Ну чо сказать… Лет десять назад на прозеру текст пользовался бы большим читательским успехом, отметили бы и целомудренное описание сцен локального интима и духовный рост героя от формы номер шесть, до, аж третьей любовной стадии в эпилоге…
    Даже пять лет назад ещё некоторая объективность, проскользнула бы в отзывах почтеннейшей публики.

    Мда, но в начале 2015, только бесстыжий извращенец дерзнет восхититься его красотами и достоинствами. Конечно, некоторые длинноты и упрощения в тексте присутствуют, но на общем позитивном фоне они выглядят, вполне терпимым злом.

    Я считаю, это значительная удача… Не в литературном качестве, но, в смысле увлекательности сюжетных перипетий для потребительской части аудитории…

    Так держать!..

  5. Рустам (14 comments) пишет:

    Ну ёкарный же бабаище! Почему Гумберты никогда не могут никого ни защитить, ни спасти? Никому ведь не дается креста не по силам. Социально неадаптированные бедолаги. В отличие от разных К(х?)уилтей, кои, впрочем, никого спасать не собираются, ибо любовью не страдают. Бог с ними, с литературными достоинствами. Психологически очень достоверно, ситуации подобной не переживал, но душевные терзания вполне узнаваемы, да. На собственной шкуре неоднократно. Микроцитаты-стилизмы из Набокова очень к месту. В том числе в смысле лекции Дмитрия Быкова “Про что Лолита”. И еще перед глазами во время чтения постоянно проявлялся недавний танец Медди Зиглер в круглой клетке с мужчиной. http://youtu.be/KWZGAExj-es
    У того такие испуганные глаза были, так он ее боялся и в конце-концов из клетки не решился выйти, как его нимфетка оттуда не пыталась вытащить. Грустно жить на этом свете, в нём отсутствует уют…

  6. Егор Едемский (1876 comments) пишет:

    Вот видите, Алеша, Рустам нам весьма кстати и о любви и об спасении, в свете нашей предыдущей дискуссии поведал.
    Вокс попули, так сказать свидетельствует!

    Педосексуалы без социальной поддержки не имеют ни единого шанса на осуществление своей заветной цели. В какой-то мере представители 1-го ранга имеют свой гешефт… до тех пор пока жена верная не заявит))

    А ролик трогательный, да… Единственно, музон — безликий европопс портит впечатление от просмотра занимательного визуального ряда;)

  7. Алеша Локис (1249 comments) пишет:

    Боюсь, Егор, что наш уважаемый Рустам так же относится к попули, как Вы к европопсе. Такая, примерно, пропорция… :1usagi:
    Но это к слову. А в свете нашей дискуссии о спасении… Вы же именно и говорили, что спасателю — возбуждённому своими личными интенциями — всё остальное фиолетово, включая волю спасаемого, разве не?..
    А теперь по-вашему выходит, социальную поддержку ему подавай?!.. :87usagi:

    А ролик да. Хорош. Лекция Быкова, впрочем, тоже…

  8. Нидзи (1230 comments) пишет:

    http://youtu.be/KWZGAExj-es

    Никто ещё не разобрался, как качать видео в таком раскладе?.. Не берут ни надстройки, ни специализированные сайты, в кэши браузера не остаётся. Досадно, что копирастия побеждает же! :fairy21:

  9. Егор Едемский (1876 comments) пишет:

    Братиш, попробуй использовать internet download manager.
    При начале воспроизведения клипа появится окошко, с целым набором вариантов по качеству видео. Модуль IDM нужно интегрировать в браузер, и всё получится!;))

    Алеша, я от записанного не отказываюсь, однако же я писал: “дальше может быть хорошо, а может быть не очень”.
    Выживание субкультуры, и отдельного извращенца непосредственно к любви не относится, а относится лишь к организационной составляющей конкретной социальной схемы устройства общества. ДА, главное в жизни человека уже случилось — чек ЛЮБВИ обналичен, а вот дальше, если вы желаете продолжения банкета и coming out’а всей своей не слишком авантажной извращенской сущности, придется сообразовываться с текущими реалиями…

    Давайте обозначим раз и навсегда: Акт ЛЮБВИ не обусловлен ничем на свете, он просто случается и реализуется независимо ни от каких препятствий. Но и заканчивается он, так же внезапно и, на первый взгляд без каких-либо внешних проявлений — всё происходит в голове несчастной жертвы (любви). Проблем, теоретически не доставляет, однако, если сознание человека не слишком просвещено, оно пытается интерпретировать любовный экстаз и привязать ее к конкретной физической форме. На этой основе возникает чувство неудовлетворения и желание воссоединения с той формой с которой технически связаны наиболее сильные приятные любовные ощущения. Собственно, к ЛЮБВИ это уже никакого отношения не имеет, а имеет отношение к общей неразвитости ума и привычке отождествления с этим телом. Вследствие этого автоматически возникает источник страданий.

    Таким образом, ежели извращенец готов страдать за осуществление своих желаний и иллюзию материального счастья, ему просто необходимо приобрести тем или иным способом укромный уголок, в коем он в относительной безопасности будет способен тешить собственное перверсивное эго с избранным объектом.

  10. Нидзи (1230 comments) пишет:

    internet download manager

    Мерси.

    Да, по тексту замечаний нет.

  11. искусствоЕд (337 comments) пишет:

    …по тексту замечаний нет…
    Воообще? Никаких??? :20neko:

  12. Нидзи (1230 comments) пишет:

    Если уж совсем начистоту — для меня это словесный мусор. Не обижайтесь. Кто-нибудь съест.

  13. Егор Едемский (1876 comments) пишет:

    Да, ладно, никто не обижается, наверно… ^_^
    Ты бы расписал подробнее про мусор и т.д., Братишка, тогда уж, типа, точно никто бы не обиделся)))

  14. Нидзи (1230 comments) пишет:

    Братишка, им и так нормально, потому объяснения не дадут эффекта. Или, если не возражаешь, могу перепоручить этот квест тебе. А у меня сейчас ничто ни с чем не связано, ничто не из чего не происходит, можно спокойно спать, ибо думать необходимости нет. :fairy17:

  15. искусствоЕд (337 comments) пишет:

    Если уж совсем начистоту — для меня это словесный мусор. Не обижайтесь. Кто-нибудь съест.

    Ну так можно сказать, что танец Медди Зиглер в круглой клетке с мужчиной - это визуальный мусор вперемешку со звуковым. Но вам он зачем-то понадобился, Нидзи?
    Это не обида конечно - просто не понимаю :9neko:

  16. Егор Едемский (1876 comments) пишет:

    Кроме рисперидона что-нибудь прописали небось… завидую, бро…;)

  17. Алеша Локис (1249 comments) пишет:

    Акт ЛЮБВИ не обусловлен ничем на свете, он просто случается и реализуется независимо ни от каких препятствий.

    Уточните, ЕЕ, акт ЛЮБВИ и акт СПАСЕНИЯ — это у вас один и тот же акт?
    Ибо изначально ЛЮБОВЬ в вашем рассуждении фигурировала как МОТИВ СПАСАТЕЛЯ.
    И не забывайте: ваша позиция должна быть донесена до детского сознания. То есть излагайте попроще, плиз…

  18. Нидзи (1230 comments) пишет:

    Ну так можно сказать, что танец Медди Зиглер в круглой клетке с мужчиной - это визуальный мусор вперемешку со звуковым. Но вам он зачем-то понадобился, Нидзи?

    Ну да, получил дофаминку. Пивко тоже потребляю. Мне противно только то, что похоже на мой ум. :fairy1:

  19. Нидзи (1230 comments) пишет:

    Кроме рисперидона что-нибудь прописали небось… завидую, бро…;)

    Не-а. С начала года никаких медикаментов не принимаю. Исключительно дзэн. :fairy20:

  20. искусствоЕд (337 comments) пишет:

    Мне противно только то, что похоже на мой ум. :fairy1:

    Очень мне это нравится, Нидзи.
    И особенно иллюстрация :15panda:

  21. Егор Едемский (1876 comments) пишет:

    Изначально, Алёша, мы рассматривали коан Пелевина, вспоминайте: «Любовь — это когда ты хочешь спасти того, кого любишь. Особенно когда это очень сложно сделать. И чем сложнее, тем сильнее любовь», анализировать и расчленять этот артефакт в том ключе, что вы постоянно навязываете, это также трудно, как производить хлопки с помощью одной ладони. ;))

    Это “вещь в себе”, поймите, наконец!

    Рассматривать его можно с совершенно разных аспектов и каждый раз получать локально корректный результат, уж такова его природа.
    Что касается детей, то я ещё раз поясняю для непонятливых: мудрость этой истины они постигают интуитивно, ибо ещё не успели стать жертвами игр собственного ума, посему ваша просьба разъяснять попроще, смысла не имеет, ибо «попроще» вам будет непонятно, а детям оно не нужно, ибо знание сие для них имманентно…

  22. Серж (286 comments) пишет:

    Я сейчас закинул произведение на Word, что бы старому, лысому, пузатому педофилу легче читалось. Получилось 68 страниц с картинками. Ну, шо , буду осваивать храмматику, а потом к вашему столу дамы и господа, будем судить подсудимого Сойку за его первое произведение. Если у него получатся рецидивные романы, то это уже не плохо.

  23. Серж (286 comments) пишет:

    Ну что друзья? Этот драматический роман, рассказ, автобиографическую повесть закончил читать во втором часу ночи и соглашусь, как с мнением господина Е.Эдемского так и мэтром А.Локисом. Господин Эдемский трактовал, что повесть написана с «опозданием» лет на 15 тому назад, а мэтр добавил, что право автора писать так, как ему велит его талант, ну разве, что с некой корректировкой редактора и старшего товарища по перу. Однозначно, что здесь выступает Соломоново решение. Правы все.
    Со своей стороны хочу подчеркнуть, что такие вещи, которые происходят в России, сложно трансформировать в произведения сытого, Набоковского Запада или США. ( Если мне не изменяет память, Лолиту он начал писать у нас, в Париже, а закончил в США).
    Я отдаю дань уважения автору в его старании с нескольких позиций зайти на больную тему, как бездомные дети, так и личные проблемы, и комплексы героя повести Данилы ищущего утешения в Лолитах, а не перезрелых плодах зрелых женщинах. Читателем везде усматривается повторение одной и той же заезженной пластинки российской действительности, словно нам в очередной раз предлагают посмотреть индийский сериал про богатых, бедных обрамляя это песнями и танцами. Напомню, что в России 2 миллиона бездомных детей, у которых конечно есть родители алкоголики, маргиналы. А на фоне экономических и прочих цивилизационных издержек, как и планомерных популистских «ошибок» правительства, количество бездомных детей только увеличится. Эта тема для России бесконечна и никто ни готов брать на себя ответственность. Страна занимает первое место в мире по количеству брошенных детей! ( Даже если десятое, то в списке 200 стран входящих в ООН, это уже ужасающе, и позорно).

    Отвечая на вопрос читателя, возможен ли в России позитивный исход с удочерением бездомного ребёнка заботливым мужчиной девочколюбом? В нынешней ситуации нет, потому что в России все должны либо воровать и прятать свои бесстыжие глаза, либо страдать, третьего не дано. Если нет достаточной суммы, страдай. Если бабло давит карманы, откупайся у барыг, следаков, судей, прокуроров и будет тебе счастье.
    Но грядёт третий вариант, это римский «Когда гремит и лязгает оружие, законы в стране молчат». С приходом полной анархии, юстиция в первую очередь сдаст свои позиции по бездомным детям и педофилам, которые стоят у неё комком в горле, как пустая трата времени в погоне за политическими лозунгами депутатов и всякого рода сволочей у власти. Так и безденежная тема. Педофилы, девочколюбы люди среднего достатка, на них ни карьеру сделать, ни бабла срубить.

    «Немытая Россия, страна рабов и мундиров голубых». Это поклятие веков, карма страны.

    Всё, ползу в кровать в надежде, что мне приснится хорошенькая Лолита-Алиса из хорошей семьи, с хорошими манерами какие нравились Льуис Кэрол.

  24. искусствоЕд (337 comments) пишет:

    Что значит “повесть написана с «опозданием» лет на 15″, Серж?
    Вы полагаете, тема может быть исчерпана? Тема любви, тема ненависти, тема счастья или несчастья? Тема Добра и Зла, наконец? Тогда после Шекспира не надо и писать уже больше? И не надо снимать кино - ни про Первую мировую, ни про Великую Отечественную? А про средневековую инквизицию и подавно?!
    В искусстве не может быть ни опережения, ни запоздания. Мы воспринимаем боль автора как свою собственную - если автор своим талантом убедил нас, ЧТО ТУТ БОЛЬНО! А то что данный конкретный текст помог понять социальную или политическую обстановку в России - это свидетельство той худолжественной правды, которая раскрыта конкретным автором. И разве кто-то уже описал нечто подобное? Напомните, в каком произведении звучала тема усыновления/удочерения беспризорного ребёнка представителем сексуального меньшинства? Или тем более - ПРОТАГОНИСТОМ ПЕДОСЕКСУЛЬНОЙ ОРИЕНТАЦИИ.

  25. Егор Едемский (1876 comments) пишет:

    Ну отчего же, искусствоЕд, были прецеденты, были, да и не могло их не быть, жизнь она штука долгая;))
    Мне вот до сих пор вспоминается порнографический рассказ под наименованием “Белочка” . Речь там шла о замечтательном гражданине которому, неожиданно, на платформе пригородной станции предлагают элегантную связь с девочкой-замарашкой, визуально лет около семи. Оказывается, дяденька-инвалид и, по ходу ещё, умственно отсталый, “пригрел” сиротку и в меру своих скромных сил и способностей за нею ухаживал. Суть в том, что бомжишка был выпивающим и натурально ему требовались средства на удовлетворение сей порочной страсти. Умственный деградант, между прочим был в достаточной степени умен, чтобы сообразить, как наиболее лёгким и приятным способом заполучить вожделенные средства и с целью этого сдавал Белочку в кратковременную аренду “странникам”.
    Раздираемый противоречивыми чувствами, наш странный герой, всё же последовал за инвалидом духа по запутанным тропинкам и чапыжам, которые привели в итоге к заброшенной даче, где и располагалось лежбище и, по совместительству притон.
    Там они и познакомились с девочкой (как нельзя более тесно), там и расстались как оказалось навеки, ибо когда совесть взыграла и мучимый ею мечтатель воспылал (наплевав на жену и восьмилетнюю дочку) спасти сиротку из сексуального рабства и невыносимых условий жизни, было уже поздно, ибо хитрый квазимода почуял неладное и в тот же день сменил дислокацию…

    К сожалению, данный рассказ я не стал сохранять на хард, поскольку, несмотря на свежую тему художественными достоинствами тот не блистал, а позже, разыскать его по такому названию “Белочка” среди сонмищ ресурсов подобной тематики оказалось абсолютно нереально. По такому имени поиск выдавал всё что угодно, но только не искомое:))

    Так что всё в этом мире, увы, не в новинку, Из той же “белочки”, вполне можно было бы развить достойный текст, форматом не меньше повести и радоваться читательскому успеху — сироток сильно “любят” в той сентиментальной части нашего народа, что готов всплакнуть над суровой историей “Белого Бима” или “Хатико”, уж в нём-то недостатка никогда не было… другое дело в жизни, в которой, как раз всё наоборот…

  26. искусствоЕд (337 comments) пишет:

    Так что всё в этом мире, увы, не в новинку, Из той же “белочки”, вполне можно было бы развить достойный текст, форматом не меньше повести и радоваться читательскому успеху..

    Спасибо за пересказ сюжета, Егор Едемский. Но теперь я переадресую свой вопрос вам. Если кто то что то написал на близкую тему - означает ли это что все остальные авторы, у кого есть что сказать, должны молчать? Тем более что “развить достойный текст” - задача не тривиальная.
    А то знаете, у всех идей полон рот. Только где они - эти достойные тексты?

  27. Егор Едемский (1876 comments) пишет:

    Проблема здесь, если она-таки коим-то чудом и присутствует (в чём я, опять-таки серьёзно сомневаюсь) заключается не в том, что достойных авторов, якобы не хватает (для читательского успеха излишек художественности даже вредит), а в том, что этим достойным авторам коммерчески пригодные сюжеты попадаются раз в столетие… Все они, и авторы и сюжеты никак вместе не сойдутся и не пообщаются толком:)
    До того доходит, что даже гениальных авторов знают по ограниченному количеству тайтлов. Даже автор сам бывает раздражён выбором толпы. Набоков, например считал лучшим своим русскоязычным текстом, написанный в период берлинской эмиграции роман “Дар”. Ну-ка поднимаем быстро ручки, кто его читал… ? :))) Конан Дойл, в конце жизни Шерлока Холмса ненавидел, он считал, что написал куда более достойные произволения, и кроме этой журнальной халтурки:))
    Бывает, что сюжет, который какому-то конкретному автору как-раз в пору, развил уже какой-то другой достойный джентльмен, да не слишком удачно. Что тут попишешь? — делать ремейк?.. В давние годы так и поступали и успешно же!.. Но сейчас в писательской среде подобные казусы не в чести, ибо страшнее гораздо, получить на всё спину ярлык: «плагиатор» и, считай, карьере конец… Делать сиквелы, приквелы, тоже не с руки, единственно достойный сиквел «Мёртвых душ» на моей памяти написал Булгаков. Остальные, кто ни возьмись, делают продукт чувствительно хуже оригинала, достаточно сравнить “1984” Оруэла и “1985″, — сиквел венгерского автора.
    Голливуд сейчас балуется ремейками, вот здесь да, кпд выше, вспомнить, хотя бы «Let Me In», переснятый со шведского оригинала…
    Что касается, затыкать ли рот всем желающим выписаться, то вопрос так изначально не стоял. Писали, пишут и будут продолжать писать. Другое дело — результат. Один из миллиарда (без относительно даже авторского дара) вдруг набредёт на бриллиант, и всё остальное, в сравнении, меркнет и жухнет…
    Нет, не исчезает бесследно — рукописи-то не горят!:)) Они несут свою полезную функцию питательного материала для книжных червей, из личинок которых и окукливаются настоящие авторы. Постепенно эти произведения усвоенные, частично и переваренные, законным образом оседают на самое дно творческого болотца и спрессовываются под толщей сходного материала в торф, сапропель и прочий гумус, который профессора и академики гордо, но иносказательно именуют РОССИЙСКОЙ НАЦИОНАЛЬНОЙ КУЛЬТУРОЙ.

    Однако, ясное ж дело, — несёт эта самая культура, только «прилагательное» (в понимании Митрофанушки значение), а всё «существительное» влияние принадлежит ХИТАМ и героям оттуда взятым. В советское время это был Павка Корчагин, Тимур, Мересьев и… как ни странно — Остап Бендер;))

    Сегодняшних русских героев мы тоже всех знаем –
    даже вспоминать не хочется, брррр.

    Западные, из более-менее приемлемых, — Гарри Поттер, Нэо, маска Гая Фокса;))

    Печальная картина, однако)

    В субкультурах особая статья, там вообще бедновато насчёт героев, у педосексуалов — ГГ и Лолита, Доджсон и Алиса — кто ещё кого припомнит, тому на шею вымпел))

    Тут уж каждый сам за себя решает, готов ли он морально к тому, что его драгоценное, пережитое душой творение, почти стопроцентно обратится в шлак. Будет ли он страдать или готов это внутри самого себя спокойно так вполне утрясти…

    Достаточно ли пространно и уважительно ответил я на ваш вопрос, любезный искусствоЕд? Если желаете, можем подискутировать более предметно;)

  28. Серж (286 comments) пишет:

    Егор Едемский пишет: Тут уж каждый сам за себя решает, готов ли он морально к тому, что его драгоценное, пережитое душой творение, почти стопроцентно обратится в шлак. Будет ли он страдать или готов это внутри самого себя спокойно так вполне утрясти…

    Серж резюмирует. Да, да конечно, Егорка, как всегда прав. Это самый большой приговор для человека, держащего в руке перо слышать в свой адрес такие свинцовые слова. Я ведь сам держу в руке перо уже 32 года. Это адский труд, это эмоции, это твоё оголённое эго, а в итоге..? Кто то из друзей зашёл к тебе на часок, тут и водочка и селёдочка и.. о классно, дай мне этот листок бумаги, он всё равно у тебя уже исписан, а я на него кишки от селёдки скидывать буду.

    искусствоЕд пишет: Что значит “повесть написана с «опозданием» лет на 15″, Серж?

    Почему я сказал, что тема поднятая в произведении уважаемого Сергея Сойка устарела на 15 лет? Опять же ссылаясь на мудрого Е.Едемского хочу повторить, что “копия хуже оригинала.” То есть повесть была написана языком прошлого столетия, хотя это проблема для России была , есть и будет на много лет вперёд. Тем более, её никто не собирается решать! (Это ни времена личностей Ф. Дзержинского и Н.Макаренко).

    Предвижу каверзный вопрос искусствоЕда, а каким должен быть язык современного произведения о детях беспризорниках? Мне думается, что эта тема уже “отъехала” с литературных полок книжных магазинов. Я застал те времена, когда в лихие 90-ые на Курском вокзале в г. Москва стайками в ютились малолетки от 6-7, до 13 лет. Они кучками сидели в углах вокзала и со знанием дела вдыхали клей “Момент”. А я как добропорядочный педофил стоял в сторонке и любовался одной маленькой девочкой лет 6. У неё была шикарная причёска, ещё не поношенная фирменная одежда, словно хозяева породистой собаки, только что выбросили домочадца на улицу. - Как я потом выяснил у Людки (продавщица подпольного детского порно, чьим постоянным клиентом я к ней нахаживал) эту девочку снимали в порно фильме, поэтому она была такой благородной, а потом выкинули на улицу, что бы не привлекать на себя улик. В то время, время сексуальной революции любое сальное произведение о любви с малолеткой, (даже без особого художественного подтекста) шло, как блины с печи. Сегодня читатель не то что устал читать такие произведения, они не беспокоят его душу, ибо каждый гражданин страны в силу своей незащищённости от государства, от международных санкций, от дурака чиновника и т.д. сам видит себя бездомной девочкой о 10 лет. И заниматься самоистязанием уже никому не хочется.

  29. Алеша Локис (1249 comments) пишет:

    Простите, что вклиниваюсь, друзья.
    ЕЕ, мы говорим тут о литературном произведении или о пресловутом читательском успехе?
    Совсем недавно вы весьма презрительно высказывались о последнем:

    безликий европопс портит впечатление

    А сейчас сами себя опровергаете, да ещё и с издёвкой:

    Ну-ка поднимаем быстро ручки, кто его ["Дар"] читал… ?

    Вообще, не вижу смысла в рассуждениях с точки зрения книготорговца, коего интересует не литература, а коммерция. Ибо известно, что в каждом из искусств существует своя “Фабрика звёзд”, которая и занимается тем, что определяет читательский успех. Где на выходе — всегда европопса, которую вы столь решительно отвергаете, не так ли?.. :79usagi:

  30. искусствоЕд (337 comments) пишет:

    Почему я сказал, что тема поднятая в произведении уважаемого Сергея Сойка устарела на 15 лет? Опять же ссылаясь на мудрого Е.Едемского хочу повторить, что “копия хуже оригинала.”

    И почему же, Серж она устарела?
    И если перед нами “копия”, то где “оригинал”? Или “оригинал” - это ваши вокзальные впечатления?

    Я застал те времена, когда в лихие 90-ые на Курском вокзале в г. Москва…

    Уважаемый Егор Едемский! Вы пишете:

    Достаточно ли пространно и уважительно ответил я на ваш вопрос, любезный искусствоЕд? Если желаете, можем подискутировать более предметно

    Вы совершенно правы: ответ ваш более чем пространный, хотя и вполне уважительный.
    Но хотелось бы предметно. И напомню, что предмет нашего обсуждения - повесть Сергея Сойки, а не российская национальная культура.

  31. Егор Едемский (1876 comments) пишет:

    Вы совершенно правы: ответ ваш более чем пространный, хотя и вполне уважительный.
    Но хотелось бы предметно. И напомню, что предмет нашего обсуждения - повесть Сергея Сойки, а не российская национальная культура.

    – Спасибо, что напомнили о предмете от которого мы ни на миллиметр не удалялись, между прочим;) Как, вообще могло возникнуть впечатление, об отходе от заявленной темы, если я обстоятельно и, по возможности, доходчиво отвечал на переадресованный, вами же в мою сторону вопрос: “Если кто то что то написал на близкую тему - означает ли это что все остальные авторы, у кого есть что сказать, должны молчать? Тем более что “развить достойный текст” - задача не тривиальная.
    А то знаете, у всех идей полон рот. Только где они - эти достойные тексты?”
    .
    Если вы считаете, что я таким образом на вопрос ответил, давайте приступим к обсуждению выше размещённого текста. Однако теперь уже я от вас буду ожидать отклика по означенному предмету, ибо самолично по оному уже высказался и, без сомнения, во вполне комплиментарном тоне.
    От вас, искусствоЕд жду, так сказать, личного отношения к произведению уважаемого Сергея Сойки, ибо вопросы-то вы задавать горазды, теперь же посмотрим что вы имеете по-существу…:)))

  32. Егор Едемский (1876 comments) пишет:

    Вы совершенно правы, Алёша, вопрос, естественно не в составляющих успеха, к которым в равной степени относятся, как коммерческая сторона, так и возможность влияния на умы бессчётного количества людей. Вопрос здесь сугубо экзистенциальный: Быть или не быть?..

    Упомянутая же вами «Фабрика звёзд», относительно писательского дела, не имеет прямого отношения к читательскому успеху, ибо лишь облегчает неким представителям провластной (либо оппозиционной) тусовки к печатному станку и востребованности у СМИ. Вспомним ещё Булгакова, который едко подкалывал «профсоюзы писателей» “…Обрати внимание, мой друг, на этот дом! Приятно думать о том, что под этой крышей скрывается и вызревает целая бездна талантов. — Как ананасы в оранжереях…”

    И вы ошиблись, Алёша, решив, что я с презрением отношусь к стилю: Euro aka International Pop. Это лишь стиль, который может нравится или не нравится. Многие не согласятся с тем что я блюз, например, предпочитаю джазу. Всё это, лишь область субъективных предпочтений и только лишь. Пренебрежительный оттенок несло определение “безликий”, — здесь, да, я имею претензии к композитору, аранжировщику, которые никак не соответствовали в профессиональном отношении шикарному видеоряду. Тот же «европопс» вполне прикольно звучит в исполнении, например группы “Аква”. А t.A.T.u., которые большинство своих композиций конструировали в этой гармонике, я весьма почитаю…
    Произведение “Дар”, Алёша, я и вовсе упоминал в качестве примера того, как субъективные тараканы автора мешают ему адекватно просчитывать не только читательскую реакцию, но и даже примитивно сообразовать свои личные оценки с объективной реальностью.
    Дар — это скучнейшее, тягомотное творение, несущее реминисценции к сугубо личным переживаниям автора, интересным лишь ему самому и, к тому же, перемешанным причудливым образом с биографией своего дальнего родственника Николая Чернышевского. Впрочем некоторые конструктивные элементы романа имеют свою ценность и несут, пожалуй даже некие технические инновации, интересные специалистам.
    И, ЕСТЕСТВЕННО, по этим причинам его никто не читает, кроме набоковедов, которым по работе нужно:))

    Да, есть группы произведений, которые делают «погоды» в особых культовых ареалах, но их воздействие совершенно не отражается на умы большинства особей, которые, собственно и составляют ведущее звено социума, в котором мы все принуждены жить…

    Чтобы объясниться совершенно определённо, я выскажусь следующим образом: величайшим произведением среди многих, я назову таковое, которое сможет воздействовать на умы и корректировать поведение множеств людей на протяжении целых поколений, самым непосредственным образом. И здесь, должно быть очевидно, что по этим критериям художественная литература значительно уступает научным произведениям и литературе религиозного содержания.

    Очевиден и вывод, который я делаю из этого рассуждения: именно в силу этих причин миром управляют технократы-финансисты, на пару с церковниками, которые через своих марионеток — политиков распоряжаются как поступать с тем или иным художником или целым художественным направлением, и даже, под силу им, репрессировать целые субкультуры, со всеми их приверженцами вкупе…

    Так что я, лично, весьма благожелательно расположен к различным личностям, которые с переменным успехом творчески самовыражаются, но поймите и вы, Алёша, подсознательно, я всегда соизмеряю локальный эффект их героических усилий с мегалитическими конструктами социальных устоев, кои поколебать при помощью вручённых им слабеньких орудий, не способен не один гений, даже не бывалый ещё в истории… А всё из-за чего? — в том ли направлении усилия-то прилагаются… вот какая шальная мыслишка забегает… ;)

  33. Алеша Локис (1249 comments) пишет:

    …миром управляют технократы-финансисты, на пару с церковниками, которые через своих марионеток — политиков распоряжаются как поступать с тем или иным художником или целым художественным направлением, и даже, под силу им, репрессировать целые субкультуры…

    Я скромно надеюсь, что уж мы-то с вами, уважаемый ЕЕ, к этому управляемому «миру» не принадлежим. А потому есть ли нам дело, каков в этом «мире» будет резонанс от повести «Ангелы пахнут жувачкой»?! Важен резонанс, который возникает в наших душах.
    Если возникает, конечно… :28usagi:

  34. Серж (286 comments) пишет:

    Не, народ, это уже действительно пошла “жувачка.” Вот когда мы все прочитали, лет 10 назад произведение “Агент специального назначения”, то по прошествии времени, материал, как был востребован, так и остался. И никто по его содержанию не дискутирует. А почему? Как говорят церковники, потому, что в нём есть …благость. Идея, форма, исполнение.

    В обсуждаемом нами произведении Сергея Сойка много речитатива и нет той церковной …благости. Я согласен с тем, что каждое произведение вышедшее из под руки пишущего человека это его боль, его любовь, его виражи выдавливаемые из души и сознания. То есть, есть пилоты формулы один, а есть (был) Шумахер. Сейчас мы ломаем копья, обсуждая одного из пилотов. а не Шумахера. И пусть Сергей Сойка, мой тёска, не обижается за мою резкость.

    Сразу же слышится вопрос искусствоЕда. По какому праву я беру на себя такую ответственность судить пишущего человека? Отвечаю.

    Год назад ( в январе 2014) я подал идею, с которой можно было написать киносценарий. Эта идея была разослана по 30 деловым организациям Парижа с целью ознакомления и выделения смешной суммы денег на привлечение к этому материалу профессиональных киносценаристов. В идее указывалось, что в ближайшее время 1) Россия (Путин) в силу нездоровых процессов внутри страны могут проявить резкий нрав и не понравиться Европе, США. ( Уже в феврале, по окончанию Олимпиады, эти слова стали пророческими. Россия страна эмоциональная, её ходы легко просчитываются, как у арабов) 2.) Европа столкнётся с серьёзной эпидемией ( Мы знаем о шумихе с Эболой) и 3.) В г. Париж проникнет группа террористов, внезапность которых высмеет слабые точки спецслужб, полиции, а страна будет шокирована. (Это январские события в Париже с.г.)
    Друзья, это была всего лишь идея к написанию киносценария.
    Но контора кинорежиссёра Люка Бессона, даже не вскрывая письма, сразу же вернула мой материал обратно (Это ерунда). Главное, что через две недели после отправки писем, рано утром ко мне домой вломились 6 полицейских, обвинив в хулиганских действиях беспокоящих мирную жизнь граждан Франции. Заломили руки, накинули наручники, схватили грубыми руками компьютер, телефоны, произвели обыск квартиры. Потом отвезли в околоток и бросили на бетонный пол в камере с урками. Потом допрос, психиатрическая экспертиза и суд на символическое 19 августа (В России день памяти ГКЧП). Но суд так и не может состояться, его переносят уже в третий раз. Французам стыдно признаться в своей неправоте и поэтому они будут идти до конца, пока я не исчезну с их горизонта.

    Мораль здесь такова. Людям сейчас наср… что творится в их реальной жизни, уже не говоря о литературе или их частных произведениях пишущей братии. То, что мы сейчас обсуждаем, это “толочь в ступе воду”. Чего мы хотим добиться от произведения уважаемого нами автора повести, если наша жизнь зависла на волоске. Вы знаете, что вчера рейтинговая компания поставила начало ядерной войны на две минуты вперёд, что составило 23:57? http://www.vesti.ru/doc.html?id=2296391

    Пора уже подумать о вечном, а мы всё о частном.

    - Конечно же приношу дежурное извините, что лезу в душу к вам со своим самоваром. Но вот такая она, сегодня наша убогая, корявая жизнь.

  35. Егор Едемский (1876 comments) пишет:

    Да, Алёша, как раз здесь вы более чем полностью ошибаетесь. :((
    Именно мы с вами и представляем собою, то самое репрессируемое меньшинство, которое, как бы не противилось, является всего лишь частью управляемого большинства…
    Это ваше высказывание, нам покуда ещё живым, звучит, на самом деле, как упокоительная молитва перед вечным сном, что особенно сюрреалистично, учитывая, что сейчас в госдуре лежит на очереди к обсуждению закон, по которому нас с вами, ДА ДА ИМЕННО НАС С ВАМИ, обыкновенные полицейские чиновники могут упечь на длинные километры и долгие года…

    Касательно резонанса, то у меня лично нет… не потому, что повесть не хороша, всё в ней чистенько и стерильно, если вычеркать всякие описания о реальных телесных контактах, можно смело отправлять на прозару.
    Для меня, однако, много почитавшего на эту тему, массу всякого материала отсмотревшего и передумавшего в собственной душе, повесть, кажется диетически пресноватой, в то время, как мысль желает куда более смелых и, прдн, разнузданных сцен:))

    Для обычного же читателя, не посвящённого в тему, знакомство с этим произведением может стать хорошим стартом для пробуждения самостоятельного мышления, потому, пожелаю оному счастливого плавания!

    Дорогой Серж, берегите себя, охранки любых стран как две капли воды напоминают друг друга, тем более название одной из ваших служб для русского уха звучит особенно неприятно: жандармерия
    Недавно прошло сообщение, что задержали пятерых чеченских террористов в пригородах Парижа. Прожили, понимаешь ли там 14 лет и всё это время обдумывали планы, как бы половчее взорвать Эйфелеву башню. В качестве неоспоримого доказательства изъяли из шкапчика коробок пудры. Я представляю, как трудно будет теперь беднягам объяснить, что они с этим опасным «эксплозивным» материалом собирались делать дальше… Как говориться, от чего спасались на то и напоролись. Нет теперь места для бедного евреячечена…

  36. Алеша Локис (1249 comments) пишет:

    Да, Алёша, как раз здесь вы более чем полностью ошибаетесь. :((
    Именно мы с вами и представляем собою, то самое репрессируемое меньшинство, которое, как бы не противилось, является всего лишь частью управляемого большинства…

    Вы себя-то слышите, ЕЕ? Либо вы — управляемое большинство, либо неуправляемое меньшинство. Ибо властное управление — это управление духовной сущностью, волей индивидуума. Не путать с управлением физическим телом — его можно заковать в кандалы или вовсе уничтожить. Репрессировать — да, но не сломить морально… :13usagi:

  37. искусствоЕд (337 comments) пишет:

    когда мы все прочитали, лет 10 назад произведение “Агент специального назначения”, то по прошествии времени, материал, как был востребован, так и остался. И никто по его содержанию не дискутирует. А почему? Как говорят церковники, потому, что в нём есть …благость. Идея, форма, исполнение.

    В таком случае мне надо перечитать “Агент специального назначения” Серж. Совсем как то не застряло это произведение в моей памяти. Несмотря на т.н. “благость” которую вы в нем усматриваете.
    А вот при чем тут ваш арест - я так и не понял, извините. Каким образом он дает вам право судить или не судить человека пишущего??? :20neko:

  38. СаФр (1 comments) пишет:

    Дорогие Сергей Сойка и Алёша, то, что вы в процессе работы называли “повестушка”, таковой не является. В этом-то всё и дело! Перед нами исповедь, крик души, трип-репорт, поэма в прозе, наконец, мыслящего, грамотного и исстрадавшегося человека. Но не рассказ, повесть или новелла. Чаще всего сочинители подобных текстов остаются “авторами одного произведения”. Ярчайший пример - Веня Ерофеев. Он, кстати, и сам понимал это - поэтому с самого начала назвал “Москву-Петушки” поэмой. Все его дальнейшие литературные потуги ни в какое сравнение с “М-П” не идут.
    Из этого следует, что Сергей Сойка - если он всё же числит себя писателем - должен продолжать марать бумагу, чтобы окончательно с собой определиться, а заодно продемонстрировать нам, читателям, свою авторскую состоятельность. Только так. Иначе “Ангелы” так и останутся не более, чем талантливой заявкой на нечто большее.
    Строго говоря, профессионализм в литературе предполагает жёсткую самодисциплину и умение сделать свои глубоко личные переживания важными и значимыми для широкого круга читателей. В качестве яркого примера такой литературы хочу упомянуть роман Л. Горалик и С. Кузнецова “Нет”. Надеюсь, все его читали? Это программное чтиво, на мой неискушённый ;)!
    PS: перечитав “Ангелов” попробую пройтись конкретно по характерам и ситуациям. Финал с СИЗО и ментами однозначно диссонирует - лучше уж определил бы Даню в психушку или позволил бы ему вознестись (как Окуджава своему бедному Авросимову). Это как-то более соответствовало бы мистическому исчезновению Ани Бель из запертой машины.

  39. Алеша Локис (1249 comments) пишет:

    Должен представить автора предыдущего комментария: Саша Фрадис, он же СаФр. Личность легендарная, кто не в курсе…

  40. Нидзи (1230 comments) пишет:

    Добро пожаловать, Саша Фрадис. А знаете, какая мне больше всего ваша фотка нравится?..
    Вот эта.

    показать

    Хоть, как ни странно, Голеньких Маленьких Девочек на ней совсем и нет…

  41. SaFr (5 comments) пишет:

    Спасибо! По нынешним временам я тоже думаю, что это фото - одно из лучших. Восход в Черноморке, год 2001-й…

  42. член координационного комитета по сексуальным свободам (ЧККПСС) (243 comments) пишет:

    Осколько всего интнересного произошло пока я лежал под капельницей! болеть нельзя - однозначно!
    Лично мне повесть АПЖ понравилась, респект Автору. Кто он этот Сергей Сойка? сказал бы хоть слово если он тут присутствует как вы Алеша пишите. Не стесняйтесь, тут все свои. Никто вас не сьест хотя поклевать могут - чо уж там. Давайте я и начну с вашего позволения.
    Меня всегда напрягают всячские моменты которые не обусловлены временем и местом - дурацкие какие то случайности. В данном случае например мне непонятно к чему эта ошибка с адвокатом Террозини? В те годы вопрос удочерения решался легко и непринужденно, были бы деньги. В этом и есть художественная правда времени и места действия. Зачем усложнять, Автор? Проблем у педосексуала и без того хватает. Это четко проиллюстрировано вкрапленным сюжетом (девочка Варя и ее приемный отец). Вот это действительно проблема - соседи, активные граждане, заинтересованные тетки и прочие “доброжелатели”.
    Отношения между героями развиваются естественно и логично, этому веришь. Хотя некоторые детали кажутся надуманными. Девочка несколько месяцев скитается по чердакам и подвалам - прикиньте, Автор! Неправдоподобно что когда она раздевается Данила восхищен ее телом Нестеровской отроковицы без единого изъяна. Такая идеализация мешает мне воспринимать повесть АПЖ как серьезное произведение, а не порнопродукцию со Стульчика на потребу дрочерам. Как говорится ври да не завирайся - добавь какую нибудь коросту на коленках, лишай на голове, гниды, болячки… Истинного педосексуала этим не испугаешь. А дрочеры пусть идут лесом.
    Характеры прописаны вполне, лично я удовлетворен. Но выбор событийных моментов настораживает имхо. Что за мистическая способность девочки предвидеть события? Экстрасенсорика? Подтверждение ангельской природы? Лично я ко всему оккультному отношусь с подозрением, но это мое личное восприятие, поэтому простительно. Тем более что иприлетает и улетает она аналогично, без объяснения способа. Тут возникает мысль - а может Даниле все это вобще привиделось?
    Оставим это на совести Автора. В конце концов это худлит а не нонфикшен. Но если Сергей Сойка даст надежду на разгадку, я буду аплодировать первым!

  43. Егор Едемский (1876 comments) пишет:

    член координационного комитета по сексуальным свободам (ЧККПСС) , в аниме-комьюнити, такую недосказанную таинственность и несообразность, однозначно бы интерпретировали как заявку на второй сезон… ;))

  44. Егор Едемский (1876 comments) пишет:

    Вы себя-то слышите, ЕЕ? Либо вы — управляемое большинство, либо неуправляемое меньшинство. Ибо властное управление — это управление духовной сущностью, волей индивидуума. Не путать с управлением физическим телом — его можно заковать в кандалы или вовсе уничтожить. Репрессировать — да, но не сломить

    – Я и вас отлично слышу, Алёша даже в ухе зазвенело, не пойму только, в левом или правом… а, понял: «в обоих ухах звенит»:))
    Во первых словах, удивило, что вы так уверенно разделяете нынче телесное и духовное, раньше для вас это было не характерно;)
    Во вторых, правильную дуальность, следует рассматривать следующим образом: есть пространственно-временной континуум, в коем существуют организмы, а есть социум — жизнь человека, выстроенная по законам его ума. Вот точка отсчёта.
    В социуме так хитро устроено, что все составляющие его кластеры, несмотря на их кажущуюся дискретность, на самом деле, являются единокровной частью большинства, то есть самого общества. И, соответственно, действуют координировано и по единому плану. Частью, этого единого «большинства», в частности, является, и оппозиция, несущая свои важные функции.
    То что вы именуете волей индивидуума, это естественная реакция организма на угрозу уничтожения… но в социуме всё расписано и вне зависимости от желания, несчастные козлы отпущения всё равно пойдут на заклание. В утешение, УМ, даёт не исчерпавшему до конца своих сил существу выбор: либо смириться с происходящим и принять свою судьбу, либо встать в скромную, но героическую позу, лелея иллюзию о собственном достоинстве. Такой гражданин на нашей зоне будет гордо ложиться рядом с парашей, гордо зажимать пальцем просверленное отверстие в ложке и гордо расслаблять очко, принимая энное количество ухажеров. Однако, давайте не будем забывать, что вся эта «великая драма» происходит только в его уме, а с точки зрения социума, и те кто смирился, и те кто восстал — одинаково отработанный материал.

    Помогает ли гордая поза в процессе выживания? — нисколько, если узнают сокамерники, бить будут только сильнее, а очко рвать ожесточённее…
    Единственная «польза» в такой позиции, заключена в том, что если бедный терпила всё-таки выживет, «на воле» его ждёт возможность поучаствовать в локальных играх оппозиции, которая поможет создать имидж и реноме «борца с системой».
    Но сексуальные меньшинства не являются даже оппозицией, это периферические образования, состоящие из особей с нарушениями в сфере полового влечения. То есть, наименее ценная часть общества, которой можно в любой момент пожертвовать, для каких-то таинственных, но, безусловно «благородных» целей и без малейшей перспективы на реабилитацию:))

    Мною сказанное, не означает, что выхода уж совсем нет, но вам, Алёша, захваченному, судя по написанному, в игры своего ума, его нельзя даже увидеть. Если позволите, я могу представить вариант гарантированного «спасения» и подробно его процесс описать;)

  45. Алеша Локис (1249 comments) пишет:

    удивило, что вы так уверенно разделяете нынче телесное и духовное, раньше для вас это было не характерно

    Я уверенно отделяю управление от репрессий, ЕЕ. И в любом тоталитарном обществе есть управляемое большинство и есть неуправляемые меньшинства — независимо от того, репрессированы они или нет.

    в социуме всё расписано и вне зависимости от желания, несчастные козлы отпущения всё равно пойдут на заклание. В утешение, УМ, даёт не исчерпавшему до конца своих сил существу выбор: либо смириться с происходящим и принять свою судьбу, либо встать в скромную, но героическую позу, лелея иллюзию о собственном достоинстве…

    Вы всё не о том говорите, ЕЕ. Подменяете тезисы, передёргиваете карты…
    Вот вам контрольный вопрос: ежели вы относите себя к управляемой части общества, то отчего же властные управленцы до сих пор не сменили вашу сексуальную ориентацию? ИМ выгоднее иметь в распоряжении покорное однородное быдло, а не пёстрый набор меньшинств, согласитесь.
    НЕ ДЕЙСТВУЮТ люди “координировано и по единому плану”, ЕЕ:10usagi:
    У нас с вами разные философские платформы — это очевидно. Хотя не исключаю, что планы «спасения» могут и совпасть…

  46. Егор Едемский (1876 comments) пишет:

    Не совсем так, на мой взгляд, Алёша, по моему мнению мы с вами в нашей дискуссии находимся по разные стороны УМА… В том и парадокс, что я то вас прекрасно понимаю и внутренне соглашаюсь с каждым вашим словом, ну как же: чёрное — это чёрное, а белое, это белое, чего уж проще!:))
    Вы пользуетесь шаблонными формулировками, которые резонны и их легко просчитать. Вы видите мир таким, каким мир описывает его вам.
    Однако, маленькая поправочка: описывает и объясняет окружающее ваш собственный УМ. А социум это взаимозависимая система умов, мыслящих когерентно. Такая вот обстановочка;)

    Здесь получает объяснение тот факт, что несмотря, ни на какие климатические флуктуации, разности культур и мировоззрений, социум, в целом сохраняет свою человечность, в любой ситуации, с нечеловеческой неуклонностью поддерживая её гомеостаз.

    Ум, Алёша, прекрасно просчитывает (на то он и калькулятор), что если человеческие существа почуют его терминальный диктат, то долго не протянут, загнутся от смертной тоски. Посему он щедро потчует их разнообразными иллюзиями. Обращаясь к вашему примеру: “…в любом тоталитарном обществе есть управляемое большинство и есть неуправляемые меньшинства — независимо от того, репрессированы они или нет…”.
    Нет ничего более лёгкого, чем подбросить энергичному человеческому существу идейку неподчинения, фантазию о том, что действуя смело и независимо можно изменить мир… Хе-хе, изменить-то можно, но только вот с каким результатом?…
    Почему вы думаете все великие революции, «этапные шаги» и смелые инициативы заканчивались, как под копирку — очередным эпичным фейлом, ммм…?
    Как вы сказали? — “НЕ ДЕЙСТВУЮТ люди “координировано и по единому плану”, ЕЕ… :10usagi:” — ну как же, не действуют: одни бунтуют, другие усмиряют, чем не гармония? своего рода?)) Так и творится ИСТОРИЯ, создаётся иллюзия бурной деятельности в кипящем котле;)
    А теперь ваш “контрольный вопрос” (или выстрел?:)))

    ежели вы относите себя к управляемой части общества, то отчего же властные управленцы до сих пор не сменили вашу сексуальную ориентацию? ИМ выгоднее иметь в распоряжении покорное однородное быдло, а не пёстрый набор меньшинств, согласитесь.

    – действительно, для УМА нет ничего невозможного, и чего уж проще ориентацию поменять, не пол ведь…)))
    Но кто вам сказал, что управлять проще покорными зомби? Вспомним, хотя бы крылатое изречение: “РАЗДЕЛЯЙ И ВЛАСТВУЙ!”. Сексуальные меньшинства, как я уже объяснял, создаются социумом и поддерживаются, практически в константном процентном соотношении в течении многих тысячелетий и в ближайшие пять сотен лет изменений в их количественном и качественном составе не предвидится. В нужный момент нажимается правильная кнопка, маховик истории приходит в движение, ну а там уж, как фишка ляжет, у кого грудь в крестах, а у кого голова в кустах. Пол столетия назад геев прессовали, теперь педофилов, а завтра, может за инцестофилов примутся, чем не разнообразие? — главное, есть развлекуха на потребу почтеннейшей публики…
    Да и в целом, насчёт контроля социум совершенно не парится, ведь пока мы находимся В СВОЁМ УМЕ, любая пертурбация завершится к полнейшей его пользе и удовлетворению.
    А философская платформа, Алёша, у нас с вами одна и та же, и взгляды схожие, мы это не раз выясняли… темпераменты вот разные — и это очевидно…)
    Однако же фактически вы обошли стороною неявно высказанное желание моё, представить нечто конструктивное, взамен мною порицаемого, посему я ещё раз предлагаю свои услуги и прошу лишь позволения…

  47. Sergey S (14 comments) пишет:

    Тут, смотрю, философские копья летают. Вечно я, как Перчик, не вовремя. Вот и сейчас высунулся со своим сокровенным на краю третьей мировой. Поэтому я вкратце.
    Моя роль в обсуждении, как я понимаю, где то между подсудимым и именинником. Что я могу сказать? Не писать же пояснительную записку к тексту. Отрадно, что, наконец, кто-то заговорил конструктивно. А то стоят господа, локтями друг друга подталкивают — и Алешу обидеть стесняются, и признаться, что никак не поймут, какого беса он носится с этакой ерундой — замести под ковер и делу конец!
    СаФру — респект — «в точечку» про «автора одного произведения» (достаточно сказать, что с единственной этой вещью я носился лет семь). И про «поэму» все верно. Была подобная идея, только по-моему слишком претенциозно. А вот «сказка» — наверно в самый раз.
    Члену (тоже — с уважением). Про «ошибку с адвокатом» — все там правильно и не случайно: плевать на сюжет и точность деталей — все это вторично. А насчет «коросты» и прочего «ништяка» — в твоем определении (но, только в данном случае!) я, таки «дрочер» — «сказка»-же.
    И насчет «несообразностей» с появлением-уходом героини. Тут я не оригинален — понятия не имею (как и большинство других авторов в подобном случае). Хотелось бы чтобы — в небо, но это потому, что я не чужд мистике и оккультизму. У тебя она, наверное, просто убежала, как бежала все время до этого. Или привиделась.
    SS.

  48. Алеша Локис (1249 comments) пишет:

    Однако же фактически вы обошли стороною неявно высказанное желание моё, представить нечто конструктивное, взамен мною порицаемого, посему я ещё раз предлагаю свои услуги и прошу лишь позволения…

    Да уж неужели для опубликования вашего конструктивного плана спасения надобно моё позволение, ЕЕ?
    Извольте, мы все внимание. Прелюбопытно узнать, во имя чего мою ясную идейную позицию вы назвали “шаблонными формулировками, которые резонны и которые легко просчитать…” :19usagi:

  49. искусствоЕд (337 comments) пишет:

    когда мы все прочитали, лет 10 назад произведение “Агент специального назначения”, то по прошествии времени, материал, как был востребован, так и остался. И никто по его содержанию не дискутирует. А почему? Как говорят церковники, потому, что в нём есть …благость. Идея, форма, исполнение

    Да, я перечитал это “произведение”, Серж. В котором вы видите благость! %О
    Я не всегда согласен с А.Локисом, но в данном случае присоединяюсь к его предисловию.

    В сети можно найти немало эротических текстов, беззастенчиво эксплуатирующих тему педофилии. Но это по большей части псевдо-педофилия, дань модной тенденции, не имеющая никакого отношения к настоящей девиации — то есть, сексуальному влечению к детям. Исключительно ради иллюстрации низкопробности подобных поделок мы публикуем фрагмент рассказа «Агент специального назначения» (автор Sergdriver) — без какой-либо правки. Опуская анализ литературных особенностей этого текста, обратим внимание на главное: маленькие девочки-проститутки в нем ведут себя и даже выглядят, как взрослые шлюхи, — и это то, что сильнейшим образом возбуждает героя, взрослого мужчину, потребителя сексуальных услуг. Получается, что он заводится не от их детскости, а, напротив, от их взрослости! А единственным содержательным отличием от взрослой проститутки является плоскость грудки и узость влагалища! Простим же автору узость его мировоззрения — хотя бы за это честное предупреждение, предваряющее текст: «ПОЖАЛУЙСТА, ОБРАТИТЕ ВНИМАНИЕ, ЧТО ЭТОТ РАССКАЗ ЯВЛЯЕТСЯ ВЫДУМКОЙ». Так что перед вами не что иное, как выдумка. Якобы про педофилию…

    Очень странно, Серж, что эту порно-поделку вы сравниваете с повестью Сергея Сойки. Я бы простил это дилетанту, но вы всё таки человек пишущий! :11neko:

  50. искусствоЕд (337 comments) пишет:

    Моя роль в обсуждении, как я понимаю, где то между подсудимым и именинником. Что я могу сказать? Не писать же пояснительную записку к тексту. Отрадно, что, наконец, кто-то заговорил конструктивно

    Роль именно такая, уважаемый Sergey S. Поэтому буду мягок.
    Вещь в целом удалась, на мой вкус. Некоторую досаду вызвали некоторые натяжки, которых можно было избежать. Вот рассказ о женитьбе гл.героя. Хочется спросить, и куда он только смотрел, когда вел Алену в загс? Мерзкая холодная баба, расчетливая и недалекая. Ни единого плюса - ну как такое возможно?
    Зато очень хороши аллюзии и метафоры - сравнения маленьких девочек с драгоценными камнями и прочие лит.изыски. Психологические зарисовки, лирические отступления - все на уровне! Жаль,если повесть «Ангелы пахнут жувачкой» останется единственной у Сергея Сойки. В любом случае респект и уважуха!

  51. Егор Едемский (1876 comments) пишет:

    Ага, искусствоЕд, я так и думал, вам бы всё критиковать, а вот попробовали хоть что-нибудь написать (хоть Агента специального назначения) — это же огого!:)
    Я вот Сойку даже не вздумаю критиковать, наоборот, предложу достойное продолжение.

    Допустим, из машинки девочку увели представители управления “Л” (Лолиты). То есть, — наши, из нормального родного УВД, спецподразделения, которое занимается судьбами талантливых подростков. Ребёнка определили в подведомственное модельное агентство, в котором Анютка смогла нормально так развиться и даже накопить скромную сумму бабок, в оплату за эксклюзивные услуги, регулярно оказываемые VIP-клиентам. Вышло так, что Анечка стала таким шикарным 17-летним подростком, что один из завсегдатаев не устоял, решил расстаться с холостым положением и, для начала, взял Аню на полный пансион.
    А в это время… хе-хе.. Данила безуспешно пытался разыскать свою единственную и неповторимую, и постепенно, шаг за шагом, в своих безуспешных попытках продал машину, и в конце концов, оказался на улице, стал бомжевать, опустившись совершенно и окончательно…

    Но… как в любой СКАЗКЕ (а Сергей прямо указал на этот жанр) Герои встретились!
    Аня однажды своенравно убежала от охранников и ноги сами собой направили её к тем самым местам, что были прежде убежищем её сиротского детства — на вокзал. Где на время обосновался Данила, намереваясь с первым косяком журавлей сесть на подходящий товарняк и рвануть на юга.

    Как оказалось, Анюта вовсе не забыла его, того единственного который обращался с ней нежно и отнёсся к ней с теплом, по-человечески. Сокрытое под грязной солдатской шинелью, она безошибочно узнала это доброе сердце. Не буду описывать встречу, это лучше получится у автора, в итоге, она повела его под ручку, а Данила после обморожения обоих ног стал пользоваться костылями, и привела его прямиком в особняк олигарха, где в дизайнерской ванной, оформленной в стиле ампир, омыла все раны и несмотря на его смущение, собственноручно обрила области гениталий, совершенно обсаженных гнидами. Затем, розового и благоухающего экс-бродягу, она уложила прямо в громадную кровать, которую попечитель и жених Ани пошло именовал «траходромом».
    Так, добром за добро отплатила отзывчивая девочка своему былому возлюбленному.
    Далее, ясное дело, примчался хозяин, взъярился необычайно велел сволочь (verb.) Данилу в подвал и там подверг его жестоким истязаниям, вспомнил даже лихое бандитское прошлое и пытал анально несчастного Данилу раскалённым паяльником. Связанная Аня, ничем не могла здесь помочь и лишь горько рыдала, поскольку изверг принуждал её наблюдать за экзекуцией неотлучно…
    Затем он отвёз всю компанию на место где Данила и Анна первый раз встретились, выбрал самую грязную бомжиху и заставил Аню поменятся с нею одеждой. Там он и оставил их избитых и покалеченных влачить, по всей видимости, самое жалкое существование. Олигарха можно понять, благодаря поступку Анны, бедняга окончательно потерял веру в человечество…

    Финал второй части произведения на выбор. Во первых, представим, что умненькая Аня, проживая в элитных хоромах времени зря не теряла, выведала данные всех офшорных счетов и буквально пустила негодяя по ветру. Соответственно, будущее наши герои встречают с рассветом, на одном из удалённых островов у побережья Камбоджи.
    Другой вариант психоделический. Представьте, мороз под сорок и вот забившись в какой-то дальний уголок под вагоном, и согревая друг друга телами, нашим героям вдруг послышался отдалённый звон колокольчика.. Совершенно окоченевшие, они следуют за чудесным звуком и вдруг оказываются в самом центре странной процессии. Оказывается монахи из храма Кришны устроили предновогодний киртан и проходили с песнопениями, как раз близ этого места. Звон каратал, оглушительный гул мридангов, медитативный ритм захватил наших героев Один из приплясывающих обратился к ним — “Идём с нами! Все люди братья, просто воспевайте Имена Господа и будьте счастливы!.”
    Так, согреваясь, взявшись за руки и подпрыгивая, Аня и Данила исчезают в морозной дымке, и слышится уже только: “Харе Кришна, Харе Кришна, Кришна Кришна, Харе Харе…”.

    Не знаю каким из возможных вариантов воспользуется уважаемый автор, в любом случае, успех у читательской аудитории будет ему обеспечен. Итак, желаю удачи!

    Прочие присутствующие наблюдатели, могут проголосовать, какое из продолжений, авантюрное или психоделическое им лично более по вкусу. Высказываемся, не стесняемся! ;)

  52. Алеша Локис (1249 comments) пишет:

    какое из продолжений, авантюрное или психоделическое им лично более по вкусу. Высказываемся, не стесняемся! ;)

    А своё собственное можно предложить?..

  53. Егор Едемский (1876 comments) пишет:

    О, так будет ещё увлекательнее, давайте Алёша!!

  54. Алеша Локис (1249 comments) пишет:

    Не уверен, что именно увлекательнее, ЕЕ. Ибо сюжетостроительству я предпочитаю литературу. И если про первое можно сказать: увлекательное, то про второе — даже затрудняюсь…
    Вы сами потом поймёте. Я уверен!.. :7usagi:

  55. Егор Едемский (1876 comments) пишет:

    Увлекательнее, в смысле продолжения дискуссии)))

    А что касается литературы, то в ней присутствует множество жанров, есть среди них и остросюжетный боевик и киберпанк и зомби-трэш, всего и не перечислишь. Другое дело, — то что ВЫ лично называете л и т е р а т у р о й, вкладывая в это понятие, очевидно, что-то сакральное^^

    Для меня же все жанры совершенно равнозначны, человек пишущий в любом из них, имеет шанс сделать литературу, а может то… что обычно и получается:)

    В любом случае, назвались груздем, полезайте в кузов, Алёша, пишите уже хоть что-нибудь, потому что за действием скрывается ЛЮБОВЬ, а за бездействием — всё остальное;)

  56. Алеша Локис (1249 comments) пишет:

    за действием скрывается ЛЮБОВЬ, а за бездействием — всё остальное

    Вы сейчас прекрасно сформулировали, ЕЕ, в чём самая суть отличия того, что я называю литературой, от всего остального.
    Теперь я за вас спокоен. :30usagi:

    Но дело, разумеется, не в действии или бездействии…

  57. Pain (23 comments) пишет:

    Вот не жалко героя. Так ему и надо. Пусть меня обзовут дрочером со стульчика, но надо было трахать пока была возможность.

    “А t.A.T.u., которые большинство своих композиций конструировали в этой гармонике, я весьма почитаю”
    А я вообще люблю. Но я вроде уже говорил. Кстати насчёт Тату. В демо-версии я сошла с ума есть такие слова:

    Говорят это бред
    Называют больной
    Я тобою больна
    Я болею тобой

    Мне плевать на запрет
    Я хочу быть с тобой
    Мне плевать что ты бред
    Я хочу быть больной

    Если кое-где на мужской род поменять, то это про нас практически.
    А вот и про педофилию уже в финальной:

    Это солнечный яд. Золотые лучи.
    А они говорят: “Надо срочно лечить”
    Только упора на эти слова нету. А вот в “ТЫ сошёл с ума”(более известной как “Не глотаю”) версии(Там где Кипер с Шаповаловым) там упор есть.

  58. Pain (23 comments) пишет:

    Не трахнул это первая ошибка. Вторая ошибка то что он рассказал не тому адвокату.

  59. член координационного комитета по сексуальным свободам (ЧККПСС) (243 comments) пишет:

    Не трахнул это первая ошибка.

    а еслибы трахнул что бы в итоге изменилось?
    не улетела бы на небо Pain?

  60. Pain (23 comments) пишет:

    Ничего. Но он блин как моралфаг. Он не до конца принял себя. Даже отлизать говорит мелкая. этож пиздец. :facepalm:

  61. GuiDen (1 comments) пишет:

    А я вот так и не понял судьбы девочки… Или автор специально поставил многоточие для фантазёров? Прохожие смотрели в верх, топталась у дома, ни кто не помнит на вокзале. Расстраивает незаконченость и обнадёживает на продолжение. Только вот что то не понятны ощущения… то ли хочется вторую серию, то ли трагедия уже произошла!?

  62. Хрюккенгер (78 comments) пишет:

    Похоже, автор - сам просто не знает, как это делается. Вот, не сказать за всё, но некоторые эпизоды описываются - действительно достоверно. Будто бы изнутри себя идут. Могу предположить, что это как-то соответствует какому-то реальному опыту из жизни автора (может быть, детскому, или ещё какому-то). Конечно, с некоторыми изменениями и неувязками, которые тут же оборачиваются мелкими логическими неувязками. Ну да ладно. В конце-концов, всё это - художественный вымысел, правда? А как же иначе-то? Ну, так вот, есть, всё же, такие места, где всё гладко срастается, и даже мелкие подробности и “штрихи” придают пущей правдоподобности… Искусственно выдуманные подробности имеют обыкновение рассогласовываться, и никак не хотят срастаться, так чтобы хотя бы смотрелось достаточно гладко. И чем их больше, чем они мельче и тоньше, тем сложнее их увязать, тем больше от автора требуется внимания и памяти на выдуманые им же детали… А, вот, если не выдумывать, а рассказать всё как когда-то было, - тут такой проблемы не встаёт. А, вот, например, что касается эпизода с пребыванием в КПЗ, то там всё как-то очень натянуто, и написано схематично, крупными мазками. Чувствуется, что сам автор в КПЗ реально не бывал, а в лучшем случае… Ну, читал опусы какого-нибудь KDV, например. Что же касается финального конца, - то он - вообще, просто не знает, как это всё могло бы завершиться. Либо катастрофически (как Алёша Локис, ещё со времён своей “Лолки” он как выбрал финал в духе “короче, - все умерли”, - так ничего другого - и не придумал, даже тут, в предлагаемой им “версии продолжения”), либо… Очевидно, решений и выходов придумывать можно много, но поскольку реального жизненного опыта - нема, то правдоподобно расписать - не получится. Ну, варианты такие.
    1. Бандиты. Это - вообще, параллельный мир, и они там - практически всемогущи. Да, наверное, следуя принципу Оккама, не следует приумножать сущностей, и ещё нужно соблюдать такой принцип, что если на стене висит ружьё, то оно должно - выстрелить. “Ружьё”, в данном случае - “не тот юрист”, который оказался “добропорядочным” моралофагом, и сразу слил своего несостоявшегося клиента (потому что даром такие эпизоды - не проходят, опять же, - законы жанра). Откуда, собственно, и взялись менты. Тут - сходится. Ещё одно “ружьё” - это пацаны во дворе. Они там - не просто так. Но благодаря им (они ж - не профессионалы) Аня могла вычислить слежку и вовремя слинять. Уходить от слежки она - умеет (это было оговорено в самом начале, что на вокзале она появлялась ниоткуда и исчезала в никуда, не попавшись ни в одной облаве). Микроавтобысы с тонированными стёклами, соседки по даче, всемогущие бабки-инвалидки - начальницы бомжей и тайные притоны, - это, конечно, - очень романтично, и даже в духе Конан-Дойля, но по Оккаму - “лишние сущности”. В оригинале у автора их нет, - нефиг и выдумывать. Если бы менты крепко крышевали бы тот притон на вокзале, или сами забрали Аню из машины, то для них бы не встало вопроса об уликах на Данилу. Значит, это - лишнее. Итак, - Бандиты. Версия первая.

    Бандиты организовывают исчезновение всех улик, и того “юриста”, который оказался “не тот” - самого подвешивают за яйца. Нефиг ломать чужой бизнес своим моралофажеством. Они же способствуют чудесному освобождению Данилы (без них это - нереально). И, кстати, могут приютить саму Аню до плагополучного освобождения Данилы. А потом - предъявляют ему счёт по каждому пункту. Квартира, машина, дача, - всё идёт с молотка, но и этого не хватает, Даниле те же бандиты любезно предоставляют свой кредит, и сажают на “счётчик”. Это, так сказать, - один вариант, весьма характерный для “весёлых 90-ых”.

    2. Второй вариант. Всё те же всемогущие бандиты (под началом “адвоката Тирозини”) берутся уладить все проблемы, небезвозмездно, естественно, хотя с дополнительными бонусами типа подвешивения за яйца “не того” юриста, который чуть всё не испортил. Но, вот, сама Аня со своей феноменальной способностью исчезать в никуда и появляться ниоткуда, - ломает им все планы. Действительно, если она исчезла, то как быть с самим предметом договорённостей? Как отчитываться в выполненных работах? А она, меж тем, - сама заявляется к Даниле на дачу (дорогу-то туда она - не забыла?). Или даже - сразу туда направилась (а куда ж ещё, если на вокзале она не появлялась), тщательно ликвидировала следы своего пребывания, а когда были обыски и облавы, ну, там, перекапывали участок и раскурочивали сортир, - пряталась где-то рядом… Самое интригующее - это если в том же доме: то за занавеской, то под кроватью, то в кладовке, каждый раз уходя из-под носа. Ах, да, кое-какие улики и вещдоки - всё же были собраны и тщательно упакованы в специальный полиэтиленовый пакет, но стоило следаку на секунду отвернуться, - она его тут же умыкнула. Поэтому-то улик - и не оказалось. А когда её разыскивали с овчаркой-ищейкой… Но Аня - так любила всех кошек и собак, и животные это чувствовали, так что ищейка только повиляла ей хвостиком, и по-собачьи улыбнулась. Не стала гавкать даже когда разнюхала её. Потому что от Ани пахло рыжим псом с вокзала, а у милицейской ищейки к нему были - свои чувства солидарности. Раз Аня знакома с Ним, то трогать её - точно не надо.

    Вот. Ну а что дальше. С бандитами. Ну, у меня есть реальные знакомые, которые в лихие 90-ые - сидели на счётчике, бросили всё, бизнес, квартиры, дачи, и, как есть, - умотали куда-то. Мыкались по разным местам, бегали от бандитов и ментов (впрочем, вторые - это всего лишь разновидность первых), но бвндиты, тем временем, благополучно перестреляли друг друга во взаимных разборках, а кого не перестреляли, - те стали депутатами и мэрами, и теперь у них - другие интересы… В падлу, вообще и без мазы им роги мочить из-за какой-то там жалкой сотни штук бабок, когда они они вертят лямами и ярдами. Завершилось всё - почти благополучно, вот только, - завершилось ли? Сейчас, в связи с событиями на Украине, эти самые “Весёлые 90-ые” - кое-где продолжаются (а эти мои реальные знакомые случайно, так, оказались - именно там). Вот, только за эти 15-20 лет Анечка могла подрасти, и удочерение для неё - уже не так актуально. Ещё можно было спрятаться в высокогорном чеченском ауле… Варианты - разные.

    Но для того чтобы об этом писать, надо бы не понаслышке быть в курсе подробностей, как что принято у благородных бандитов, чеченских боевиков или, у кого ещё там… Добровольцев, ополченцев, правосеков, крымских татар, одесских евреев, карпатских гуцулов, цыган… А для этого надо быть - одним из них.

  63. Хрюккенгер (78 comments) пишет:

    В догонку. Мелкие штрихи.
    1. Есть такой документ “Свидетельство о рождении”. До 14 лет он, по идее, служит для идентификации личности ребёнка. Но там не предусмотрена фотография или подпись… Короче, на самом деле никто не может определить, тот ли это ребёнок, если совпадает пол и возраст (ну, плюс-минус год примерно). Я сам имею опыт пересечения русско-украинской границы с ребёнком по подложному свидетельству о рождении (на самом деле на другого ребёнка). Ну, настоящая мама ехала, конечно же, рядом, но по формально предъявляемым документом они - не имели никакого отношения друг к другу. А всё было из-за их проблем со вкладышем (если кто помнит, были такие вкладыши о российском гражданстве, которые выдавались к советскому ещё паспорту).
    2. Странно, но факт: когда в нынешний российский паспорт в графе “Дети” вписывается ребёнок, там просто пишется чёрной тушью имя ребёнка. И никаких дополнительных штампов, подписей, ответственных ничего. То есть, можно купить перьевую ручку и пузырёк чёрной туши, потренироваться на отдельном листочке, и вписать себе в паспорт любое имя ребёнка. Выявить подлог, конечно, можно, если поднять документы паспортного стола, ЗАГСа, но мне - ни разу не приходилось. А перевод документов в электронный формат - не завершён даже сейчас. Что и говорить про 90-ые и даже 2000-ые?
    3. У меня есть ещё знакомые, которые 18 лет назад перебрались сюда (в Россию) из Таджикистана, и, вот, только-только сейчас получили гражданство и паспорта. До этого у взрослых был - только старый советский паспорт, а у детей-даже не знаю. Это я всё к тому, что реально можно было жить по старым, фиг знает каким документам, и без особой нужды - никто ничего не спрашивал. Дети учились в школе…

    Так что, не скажу за сейчас, а если сделать поправку на предположительное время описываемых событий, то на фоне общего бардака, если не в Москве, а где-нибудь в Сургуте, Тюмени, или на Украине, или где-то ещё, - вполне можно было как-то обосноваться, в съёмной ли квартире или где, Да миллионы нелегальных мигрантов - и сейчас так живут. У них есть дети, которые ходят в школы. И ни у кого - никаких подозрений даже не вызывает, кто там у них чей, и вообще. А сейчас - вообще роскошь: можно сказать, дескать, - из Донецка, том с документами - сгорел, паспортный стол и ЗАГС - тоже разбомбили, - поди проверь. Можете послать официальный запрос, если хотите…

  64. Алеша Локис (1249 comments) пишет:

    Респект, Хрюккенгер!
    На редкость конструктивно, литературно и исторично. И очень интересно…

  65. Хрюккенгер (78 comments) пишет:

    В общем, вырисовывается такой сюжет, в стиле криминального боевика с элементами комедии.

    Адвокат Тирозини (фамилия, кстати, инальянская - намёк на филиал сицилийской Козы-Ностры) - славно постарался. И с кичи вытащил, и того “юриста”, который его сдал. Кстати, с него причиталось ещё и за “моральный ущерб”, хотя, конечно, все эти деньги пошли на оплату услуг Тирозини. Ну, квартира, машина, дача, - всё продано, но Тирозини этого - всё мало. Но он - благороден. Не просто требует денег, а и предлагает разные варианты, где и взять. Ну, там, оружие, наркотики, всё такое… Данила в этом не проф, но понимает, что его потом - обязательно подставят. Ещё вариант - сдавать в аненду Аню, причём, сдавать не просто для VIP-услуг важным лицам (мэру, депутатам, прокурору)… Основная статья дохода тут - даже не щедрая оплата со стороны богатых клиентов, - а последующий шантаж этих клиентов. Все их похождения, ессно, предполагается снимать множеством скрытых камер. Но Данила - не соглашается. Тут залегает первая трещинка в отношениях с бандитами. Походу выясняется, что все их документы об оформлении удочерения - это грубая подделка, которую он и сам мог бы запросто сварганить, а все эти “взятки”, за что пришлось расстаться со всем имуществом, - это разводка для лохов.

    Походу, у Данилы находится старый советский паспорт, и вместе с ним - свидетельства о рождении на премянников (Юлькиных пацанов). Вооюще-то, эти документы положено было сдать при получении российских документов нового образца. Но тогда, как назло, всё куда-то завалилось, и некогда дыло искать, поэтому написали заяву, что документы - проеряны, заплатили штраф, выслушали нотации… Но документы тогда - получили новые, а теперь, вот, - старые вывернулись. И интересный юридический казус получается. С одной стороны, документы - устаревшего образца, и даже другой, уже несуществующей страны (Советского Союза)… То есть, подделка и подлог таких “документов” формально не может рассматриваться как преступление или даже административное правонарушение. Это - примерно как “удостоверение дурака”, кторое продавалось в переходе метро. Весёлый прикол, - и не более того. А с другой стороны, такие “недействительные” документы - всё ещё имели хождение, по ним можно было взять билет на поезд или самолёт, поселиться в отель, устроиться в школу, или даже на работу… Многие люди, бежавшие из Таджикистана, Киргизии, Нагорного Карабаха, Чечни, которые даже были этнически русскими, а документов о гражданстве у них - не было, и получить их они не могли. Они так и жили годами, имея только старые документы советского образца. В криминальном мире - тоже, кстати, можно было запросто купить даже чистые бланки таких документов советского образца. Многие из этих бланков, которые оказались в Прибалтике и других странах бывшего СССР, там - просто потеряли какой-либо официальный статус. Их там даже не уничтожали в “установленном порядке”, а просто - “выбросили”, то есть, на самом деле, - растащили. Ну, в тех-то странах они были - просто бесполезны, а на территории России - на что-то ещё годились, и властям тех республик было - совершенно наплевать на то, что это может создавать какие-то сложности для российских органов паспортного контроля. То есть, можно было “легально” (не влезая в реальную уголовку) разжиться кучей “паспортов”, даже на разные имена. Для чего-то они “годились”, для чего-то - уже нет, но если быть осторожным и специально не лезть на рожон, то по-тихому с ними можно было прожить - годами.

    Ну, короче, Данила - сам подделывает документы старого образца. Для этого он вспомнил азы уроков химии. Покупает на баоахолке три перьевые ручки. Одна заправляется раствором пермарганата калия, другая - перекисью водорода, а третья - нитроцеллюлозным клеем, дополнительно разведённым ацетоном до жидкой консистенции. Старые надписи аккуратно обводятся сначала марганцовкой, потом - перекись (и так - несколько раз). Старые чернила - обесцвечивается, однако типографская краска (которая идёт для гербовой бумаги) - остаётся. Но бумага в тех местах - вспучивается. Тогда её - раствором нитроцеллюлозного клея, и прогладить не сильно горячим утюгом. Может быть, конечно, при просвечивании в ультрафиолетовых или рентгеновских лучах что-то и можно заметить, но так, навскидку, - как будто так и было. Особенно, при общей поношенности и замызганности старых документов. А потом - уже новой ручкой - вписать туда всё что угодно. Но печати, подписи ответственных лиц, - всё остаётся как было. Короче, Данила слелал так аж даже пару свидетельств о рождении на Аню, походу “присвоив” ей свою фамилию и отчество по себе, и вписал её в свой старый паспорт. Который был ещё советский. Местом рождения ей вписал город Ош Киргизской ССР (в другой версии - город Грозный Чечено-Ингушской АССР). Был комплект фальшивых документов и от бандитов, они были - более нового образца, но это не надёжно, если он у них на крючке, - то они могли его сдать. Но, опять же, для чего-то - сойдёт. На поезд взять билет или на самолёт, например. Даже Юльке, своей сестре, он объяснил, что, дескать, да, вот, нашлась его дочка, и она - действительно его. Потому что да, с её мамой он имел дело десять-одиннадцать лет назад. Ну, у той - свои тёрки, и с дочкой были разборки, в которых она часто повторяла ей “Ну, тогда - собирай свои манатки и уматывай жить к своему папочке, посмотрим, как он тебя любит!”, видимо, выставляя его воплощением всех грехов и пороков. А та, в один прекрасный момент, - возьми да умотай, на самом деле! Ну, тут пошли криминальные разборки, и на него злые наветы, но, вот, на самом деле - ничего не доказано, и теперь он собирается судиться с ней, и за клевету, и о лишении её родительских прав… Но суды-пересуды - это дело небыстрое, а что он забрал её к себе, - это обычные семейные разборки. Не сдавать же ребёнка в детдом! Да, тут есть и криминал, и коррупция, но мы уж как-нибудь - разберёмся. Главное, что дочка - на самом деле его, и он сам это - признаёт. А по той мамашке - самой тюрьма плачет, но с ней он - тоже сам разберётся.

    Ну, так вот. Квартиры-машины-дачи - больше нет, официальной работы - тоже, терять - нечего, а тут ещё этот бандитский “счётчик”. Бандиты его - тупо кинули и подставили. Куда податься, Знамо дело, - в бега. От всех. От ментов, от бандитов… Ну, сестра Юлька - ему ещё верит, что он, на самом деле, - хороший, просто - дурак. Но у неё - не особо спрячешься, ментам и бандитам про неё - известно. Они Аней бегут из города тёмной ночью. Аня научила его, как впрыгивать на ходу на товарняк, и где он сбавляет ход. Ну, ей - не привыкать. Сумела сбежать из детдома, - значит, всё остальное - фигня. Она могда бы хоть к Президенту в кабинет проникруть, и слинять оттуда.

    Потом они попадают к цыганам. С ними Аня - тоже знакома. И они её заприметили, когда она сидела в машине. Это ещё одна преступная группировка, но - другая, этническая, и конкурирующая с той, где заправляет Тирозини. Цыгане больше специализируются на наркоте. Аню цыгане - помнят, хотя и не особо жалуют, но к Даниле относятся с подозрением. Их они, вообще, довольно презрительно называют “гаджо”. Но, тем не менее, - пускают к себе в табор. Там, у цыганского костра в ночной степи, Данила, изрядно выпив, изо всех сил старается сойти за своего, показать, как он любит всё цыганское… Берёт гитару и старается напеть то “Мохнатый шмель”, то что-то ещё из репертуара Розенбаума, Шуфутинского, ну, короче, - всякую попсу с закосом под цыганщину, чем веселит местный народ. Одна цыганочка ему говорит “Ты уж лучше спой Взвейтесь кострами синие ночи” - у тебя это лучше получится! Потом он предаётся слюнявым воспоминаниям про девочку-цыганку, которая показывала фокусы с бусами.
    - Это вот это, что ли? - говорит одна из них, и тут же откуда-то достала бусы, и стала показывать эти же самые фокусы. И движения у него были точно такие же. И тут Данилу пронзило: “Да это ведь - она же и есть!”. Та самая девочка-цыганочка из его детства! Это была тётка-Анжелка. Только, вот, выросла она вместе с ним. И он рассказал, как подсматривал за ней из-под кустов, и как её образ путеводной звездой все эти годы… Все цыгане были в покате, тольтко она сама вдруг перестала смеяться. А потом - отвела в сторонку. Ну, все цыгане отнеслись в пониманием. Даже Аня нахмурилась. Ну, чего там, Цыганская вольница, цыганская любовь - дело святое. У них там не принято патриархальное моралофажество. Но в ночной степи вместо жаркой и пылкой цыганской любви, она поведала ему, что тут у них, в таборе, творятся разные дела. Ихнему барону - не очень нравятся пришельцы, а вдруг засланные казачки… Ну, короче, хочет он их втянуть в нехорошие дела, чтобы были они кровью повязаны… Но боже мой, как ей самой надоел этот криминал, и вся эта кочевая жизнь, и как бы она хотела обрубить все связи, и покинуть табор… Но у неё нет ни документов, ничего. На что Данила поведал ей, какой на самом деле бардак творится в стране со всеми документами, и что можно даже запросто подделать их, не особо нарушая закон. Ну, там, для того чтобы придраться, - нужны основания, а ещё - есть такая презумпция невиновности… Короче, - азы юридической грамотности. И тётка Анжелка, предупредив их об опасности, сама решает бежать из цыганского табора вместе с ними. Глухой ночью, пока Анжела отвлекет своими любовными чарами цыганского конюха Макара, Аня с Данилой спускаются в подвал, и отвязывают томящегося там Грайчика. Потом верхом (втроём!!!) удирают по ночной степи. За ними несётся бандитский джип, и Тирозини - за рулём. А тот противный тип, который их тогда свёл, высунувшись из верхнего люка джипа, пытается приладить на крыше джипа пулемёт. В пылу погони лопается кожанная обивка седла Грайчика, и оттуда появляются полиэтиленовые пакетики с каким-то белым порошком. Это - кокс. Данила один за другим надрывает пакетики и швыряет их в настигающих джип. Они рассыпаются на ветру, и за ними - белый след из кокаина, в которым отчаянно прыгает по ухабам бандитский джип. В итоге Грайчик перепрыгивает через какое-то бревно (или канаву), а джип - влетает туда, переворачивается и загорается… “Счётчик” теряет свою актуальность. Потом они уезжают куда-то в другой город. Тоже, на разных перекладных поездах и самолётах, предъявляя разные документы.

    Эпилог. Прошло ещё восемь лет. Ане исполнилось восемнадцать. Она сама - просто пришла в паспортный стол, заявила, что я, мол, такя-то и такая-то (своё настоящее имя-фамилию, место и год рождения), прошу выдать мне документы. Ей там:
    - Погоди-ка, погоди-ка, а где ты была всё это время?
    - А не важно. Не ваше дело. Сами проверяете что хотите, как хотите, а документы - давайте!
    - Ты должна быть в детском доме!
    - Да, я оттуда - бежала. И - что? В Угловном Кодексе нет такой статьи “побег из детского дома”. Я вообще была ребёнком, не достигшим возраста уголовной и административной ответственности. Так что, это - не ко мне.
    - Ты должна быть в розыске!
    - Ну, вот, как видите, - нашлась. Дальше что?
    - Где ты скрывалась всё это время? Чем ты жила?
    - Это имеет к делу какое-то отношение? У Вас ко мне - какие-то конкретные претензии? Вы меня в чём-то хотите обвинить? Тогда - к адвокату, к прокурору, да хоть к Папе Римскому. А так, - на каком основании вы мне задаёте все эти такие вопросы? У вас есть какие-то доказательства против меня? Основания для возбуждения уголовного дела? Знаете ли, чтобы начать какие-то следственные действия, - надо бы дело сначала завести. А для этого, в свою очередь, - основания. Они у вас - есть? Тогда - занимайтесь своим делом. Давайте мне мои документы. Если чего-то хотите проверить, - проверяйте. Как, - это ваши сложности.
    Ну, и так далее, в том же духе. Там, конечно, ломались, но когда заявление легло в суд, то даже до первого заседания дело не дошло. Решили всё в досудебном порядке. А когда пришло время получать паспорт (в восемнадцать-то лет!), она вдруг заявила, что хочет получить его на другую фамилию и отчество. Имеет право. Без обяснения причин. Просто, - потому что так захотелось. В законе, кстати, - есть такое положение. И в восемнадцать лет - она уже сама совершеннолетняя, и с кем-либо советоваться по этому поводу - не обязана. А они, эти фамилия-отчество, “случайно”, так, совпали с теми, что было написано в поддельном свидетельстве о рождении, по которому она жила (и училась в школе). Показывать его, конечно, она не стала, но, вот, то имя, на которое был выдан аттестат об окончании школы, совпало с её новым паспортным именем. И действительность того аттестата - ни у кого сомнений не вызывала. Ах, да, ещё детдомовским положено жильё от госудатства. Сбежала она оттуда или нет, - в законе ничего не сказано (там - вообще не предусмотрено, что из детдома кто-то может куда-то сбежать), поэтому - без разницы. По документам она там, кстати, - всё числилась, училась, переходила из класса в класс… Кому надо лишний раз портить показатели какими-то проишествиями? Положено, значит - давайте. Выньте да положьте.

    Данилу она - никак не стала вовлекать во все эти дела, и ни разу не назвала его имя. Разумеется, что кому говорить, - это она не сама придумала. Нашлось кому поднатаскать. Но официально никто не был её “представителем”, и она не светила своих советчиков. А - зачем? Разве - обязана?

    У бандитов и ментов прошло несколько циклов ротации личного состава. На городском кладбище была целая особо элитная аллея с роскошными памятниками: там “братки” в натуральный рост, при золотых цепях и в малиновых пиджаках, с сотовыми телефонами восседали на своих постаментах. Но, вот, Юлька, Данилина двоюродная сестра которая, - та тоже подсуетилась. Она через суд доказала, что сделка купли-продажи квартиры Данилы - недействительная, и по сему, - не имеет никакой юридической силы. Потому что чёрные риэлторы - что-то там поспешили и не учли, что она, эта квартира, не была даже правильно приватизирована. Но Данила там был по-прежнему прописан, и мог там жить, и даже подать документы на приватизацию, так что, к нему - никаких претензий. А кто её, типа, “купил” (то есть, отдал деньги непонятно кому непонятно за что) - сам слинял: сдал её каким-то чучмекам, турнуть которых особого труда не составило. Это оказалась типичная “резиновая” квартира с нелегальными гастарбайтерами. Видимо, её новый “хозяин” - сам чувствовал скользкий и ненадёжный статус этой квартиры, так что старался поскорее - отбить бабки, и самому - даже не особо светиться. Ну, за несколько лет он отбил их с лихвой, так что ему - тоже грех жаловаться. Дача и машина, правда, оказались по-настоящему тю-тю, но это - не самое страшное в жизни. На машину он заработал - на новую. Тётя Анжела вышла замуж, но не за Данилу. У неё теперь был свой салон магических услуг, где она занималась гаданием, ясновидением, отворотами-приворотами, и всяким таким. Бизнес - процветал.

    Грачик - совсем состарился, и стал хромать на все четыре ноги. Ревматизм, старость- не радость. Есть он мог тоже только жидкую овсяную кашу, потому что зубов у него - не осталось. Обычно кони больше двадцати лет не живут, а ему было уже двадцать пять.

  66. Егор Едемский (1876 comments) пишет:

    Действительно, присоединяюсь к Алёше, по части восхищений — это же на целый роман с продолжением. Материала…
    Да что там, — на серию книг — “Анжелика” отдыхает!
    И всё же, не поминайте всуе святого Оккама, ибо давайте вспомним, прежде всего, кому Анечка была дорога… Даниле-мастеру, конечно и… всё пожалуй;)
    С какой стати вертелись бы вокруг этой скромной персоны могучие Силы Тёмные, ммм? Неужели в детишках беспризорных, да безнадзорных детях алкоголиков, в те то годы, дефицит ощущался?.. Просто Лукьяненко какой-то, “девочка-воронка” из первого “Дозора”.

    Вот почитал я вас, Хрюккенгер, почитал и понял, (поздновато, признаю), что по правде-то финал Сергея Сойки состоялся…

    Всё, ушло дитятко и с концами… Кануло…

  67. Алеша Локис (1249 comments) пишет:

    Ещё раз спасибо, Хрюккенгер.
    Хэппи-энд всё-таки? Пара скудных слезинок по Грачику — это всё, на что хватило продолжателя славных страдательно-жалетельных традиций Ф. М. Достоевского?..

  68. Sergey S (14 comments) пишет:

    Даже не в «в восторге» — в восторженном шоке! Ай да Хрюккенгер! Это тебе не чаплинские «битвы на тортах»! «Коксомахия» —непременно надо снять — новое же слово в кинематографе будет! Вот потихоньку «литкружок» собирается. Теперь злорадно предложу Едемскому придумать финал к финалу Хрюккенгера. :) Энергия в Вас, Хрюккенгер, чувствуется молодая. И оптимизм, которым щедро делитесь! Спасибо. Даже отлегло немного.
    Собака у меня умерла сегодня. Кто-то отравил. Четыре дня умирала, кричала как человек… Это — не «сказка»…
    Сыну пришлось сказать, что она ушла «травки-корешки» искать. И он «поверил», хотя в третьем классе уже. Очень уж хотелось ему поверить. Во всяком случае, не донимает вопросами. Так что и «сказка» нужна порою. Про Любовь. И без всяких там «связных фактов». Особенно когда верить уже больше не во что.
    SS.

  69. Егор Едемский (1876 comments) пишет:

    Да, жаль собачку, животное безобидное… Что касается веры, то здесь, в первую очередь, идёт элемент предпочтения. Цитата из “Jupiter Ascending” брата и сестры Вачовски:

    Ложь — это необходимость, это Источник: смысла, веры и надежды… Честно говоря, только благодаря лжи я иногда выбираюсь из постели… Особенно забавна ложь, которую мы внушаем самим себе…

    Я, например предпочитаю «верить» в “Диагностику кармы” С.Н. Лазарева. Согласно этой теории, ментальные проблемы (искажения мировоззрения) на тонком плане влияют абсолютно на всё с чем человек связан. Застарелые «болячки» особенно опасны, ибо переходят по наследству родным и близким, кои под воздействием кармической «грязи» начинают болеть, испытывают эмоциональные утраты, получают удары “по судьбе”… Если и на этом этапе последствия неправильных мыслей (и следующих им действий) не искупаются до конца страданием, ментальные «нечистоты» опускаются (или поднимаются?) на уровень не рождённого ещё потомства, возникает, так называемое проклятие рода
    Так вот, если «верить» Лазареву, самым первым (нулевым) эшелоном, несчастья, принимают на себя наши домашние питомцы, гибнут, так сказать, спасая хозяев…
    Рассуждая цинично, когда спустить свои «радиоактивные отходы» уже не на кого, и по нисходящей, и по восходящей линии всё выжжено — голая пустыня, страдания испытывать уже приходится на собственной шкуре, а это всегда печально!.. ;)) Ничего ведь просто так не происходит, всё имеет свою причину — даже по Булгакову, кирпич на голову просто так не падает:) Лазарев утверждает, помочь, при любом раскладе может только ревизия, пересмотр неправильных ценностных ориентиров, так что не теряйте время, SS, пользуйтесь возможностью, следуйте по горячим следам. Ведь очевидно же, по хронологии событий, корни 100% тянутся из опубликованного вами, совместно с Алёшей текста…
    И… (Важно запомнить крепко-накрепко!) сырой, не до конца продуманный, необтёсанный материал, опасно выносить на всеобщее обозрение — можно получить сильнейшую кармическую “отдачу”. Проверенно неоднократно…

    ***
    А “литературный клуб” это хорошо, это позитивненько :) Давайте же, друзья-литераторы, относиться к плодам стараний друг друга с состраданием, ибо “обидеть художника может каждый…”, а вот поощрить морально, может только кристально чистая и благородная душа… вот как у меня, например;) :32grandmas:

  70. Хрюккенгер (78 comments) пишет:

    >> Даже не в «в восторге» — в восторженном шоке! Ай да Хрюккенгер! Это тебе не чаплинские «битвы на тортах»! «Коксомахия» —непременно надо снять — новое же слово в кинематографе будет!

    Да, вот, точно, - скорее киносценарий. Я даже подумал, какой звукоряд подобрать к этому кадру? “Погоню” из “Неуловимых”? Заезженно и пошловато будет. Ну, пародия, - что с неё взять? А если вот эту:
    По дороге позабыли,
    Кто украл и кто украден.
    Лишь одна полоска пыли
    За конём и конокрадом…

    Но, всё же, критическим взлядом вижу у себя кучу лишних деталей. Джип с пулемётом, конечно, - эффектно, но явно лишний. Это вестерн, другой жанр…

  71. Хрюккенгер (78 comments) пишет:

    Но коксомахия - это не новое слово Что-то такое припоминается. Там ещё Пьер Ришар играл. Правда, вместо коня был “Кадиллак”…

  72. Алеша Локис (1249 comments) пишет:

    Лазарев утверждает, помочь, при любом раскладе может только ревизия, пересмотр неправильных ценностных ориентиров, так что не теряйте время, SS, пользуйтесь возможностью, следуйте по горячим следам. Ведь очевидно же, по хронологии событий, корни 100% тянутся из опубликованного вами, совместно с Алёшей текста…

    То есть?.. Собачка умерла как закономерный результат публикации “Ангелов”?..
    Вас, пожалуй что, стоит привлечь за разжигание чего-нибудь, ЕЕ.
    Провокатор вы наш… :43usagi:

  73. Егор Едемский (1876 comments) пишет:

    Ой, привлечь всегда найдётся за что, было бы желание, а Лазарева в особицу, он ведь антипутинец, между прочим, как говориться, по совокупности и за собачку ответит:))

    Давайте ещё раз: “сырой, не до конца продуманный, необтёсанный материал”, — к вашей работе претензий нет Алёш, у вас всё чётко, а вот Сергей здесь навалял дров. В итоге, финал увяз в перепетиях и осталось общее ощущение незавершенности, из-за чего мы вокруг собственно и полемизируем, и пописываем альтернативные сценарии.
    До меня вот не сразу дошло, что интуитивно найденное им символическое окончание, в оригинальном тексте и должно иметь место.
    Идеально, на самом деле, не хватило лишь завершающего штриха мастера. Значит не додумал, не определился, не пришел к внутреннему консенсусу, а это чревато… Сами же знаете: незаконченный текст нельзя никому показывать, а говорите Я разжигаю;))

    …Да, я разжигаю!.. И накажите, теперь как полагается, Писатель! А я даже подскажу за что: за разжигание ЛЮБВИ, — пожалуйста, будьте так любезны!.. :30grandmas:

  74. Sergey S (14 comments) пишет:

    Хрюккенгеру: Пьер ли там, Ришар ли — если чего «стырил» — никогда не признавайся. В крайнем случае кричи: «Подкинули!» Мне тут авторитетно посоветовали. ;)
    Эдемскому: «Чудны дела Твои…» — никогда бы не подумал, что вы, Егор, «хоругвеборец», проповедуете «Диагностику»! Я вообще думал, что я последний адепт. И примерно так же представлял себе причину смерти Ники. Разве что дело тут, думаю, не в «незаконченности» повести… Впрочем, пес его знает…
    И еще грядет день «д»: я держусь — не подсматриваю, хотя этот хитрый «вордпресс» со своими «неожиданными выделениями» наводит на интересные мысли. :) В самом деле, зарядившись оптимизмом Хрюккена, подумаю, да и допишу что-нибудь в этаком роде. Данила из депрессивного «моралфага» (ох и словечко!) чудесным образом превратится в ушлого супермена, таки «примет себя» :) каков есть, и помчит загребать горстями лолей и… пожирать их, штоле? Ну, чтоб уж всех корреспондентов удовлетворить… :) В общем есть о чем подумать.

  75. искусствоЕд (337 comments) пишет:

    …азы уроков химии. Покупает на баоахолке три перьевые ручки. Одна заправляется раствором пермарганата калия, другая - перекисью водорода, а третья - нитроцеллюлозным клеем, дополнительно разведённым ацетоном до жидкой консистенции. Старые надписи аккуратно обводятся сначала марганцовкой, потом - перекись (и так - несколько раз). Старые чернила - обесцвечивается, однако типографская краска (которая идёт для гербовой бумаги) - остаётся. Но бумага в тех местах - вспучивается. Тогда её - раствором нитроцеллюлозного клея, и прогладить не сильно горячим утюгом. Может быть, конечно, при просвечивании в ультрафиолетовых или рентгеновских лучах что-то и можно заметить, но так, навскидку, - как будто так и было. Особенно, при общей поношенности и замызганности старых документов. А потом - уже новой ручкой - вписать туда всё что угодно. Но печати, подписи ответственных лиц, - всё остаётся как было.

    Какое однако знание материала!! Меня всегда восхищают професссионалы, но тут еще и фантазия сценариста на высоте!! :17neko:

  76. Хрюккенгер (78 comments) пишет:

    Ну, не то чтобы у меня какой-то особый оптимизм, но просто есть такая идея, что из любой (или практически любой) ситуации в принципе можно вырулить в хэппи-энд. Если нельзя законными, легальными средствами, то можно незаконными, нелегалными. Но - можно. Другой вопрос,
    а) Будет ли это делать Главный Герой в силу своего характера (глубоко засевшее собственное моралофажество и всё такое);
    б) Сколько он готов за это платить. Не обязательно деньгами (хотя, и ими - тоже). У кого-то, может быть, их - немеренно, и отслюнявить сколько-то лямов - нивапрос. Но какую часть своей жизни он готов на это положить? Готов ли, например, бросить всё, продать или отдать, - не важно, ну, положим, сняться с места, уехать куда-то далеко, и там начать с нуля новую жизнь? Взять на себя роль папашки чужого ребёнка (когда как к своему был - решительно не готов)? Или, хотя бы, - просто, изменить весь уклад своей жизни? Это - тоже входит в понятие “платить”.

    Что-то мне подсказывает (хотя, реальных примеров и доказательств - никаких), что педосексуалы, в основном, - народ очень инфантильный, эгоистичный и инертный. Чтобы в себе что-то изменить, - да ни в жизнь! По своей инициативе, по крайней мере. Когда обстоятельства прижмут, - то иногда просто - больше деваться некуда.

    А можно, наоборот, выбрать жанр чернухи, как всё плохо и безнадёжно. Тоже жанр. Но - другой.

    Вообще, главная претензия к произведению - это то, что оно состоит из каких-то нестыкуемых фрагментов,натасканных из разных жанров. Жанровый венигрет, так сказать. Что эпизод про тюрьму - явно лишний, и “диссонирует” со всем остальным - это не только я заметил (чисто хронологически, я сначала прочитал само произведение, потом кинулся сам комментировать, а только уже потом стал “асиливать” другие “камменты”, которые были до меня). Ещё история с девочкой Варей и её “папой”… Трудно сказать, могло ли такое быть в привязке к тому времени, когда это предположительно было (Главный Герой - сам в третьем классе… Семидесятые? Шестидесятые? Простите, а тогда - как оно было?). Не в плане возможности секса взрослого мужика с девочкой, а касаемо реакции окружающих? Чтобы сразу - и вопли, и милиция, и всё такое… Тогда, помнится, до ближайшего телефона в соседнее село приходилось ехать, не то что сейчас, когда у каждого - свой сотовый. Время - не перепутано? Это сейчас - кипиш такой вокруг педофилии, а тогда о факте секса узнавали обычно только по факту залёта. “Догадываться” и шушукаться могли - о чём угодно, но сор из избы выносить - как-то было особо не принято. Чисто по-житейски, хотя статья такая, наверное, - тоже была. Но по-любому, этот фрагмент - из другого жанра. И как-то, вот, “дяде Жорке” и тому мужику в “мерсе”, который был с “рубиновой” девочкой - как-то всё сходит с рук (и, как бы, показывает собой - широту и распространённость самого явления), а тут, понимаешь ли…

    Вообще, многоплановость, множество сюжетных линий, - это больше характерно для формата романа. Там - да, там - можно позволить себе такую роскошь. А повесть - это повествование. Повествование - от слова “весть”. О чём-то одном, конкретном, что являет, собственно, сабж произведения. Всё другое, включая лирические отступления, - сугубо для того чтобы как-то подтвердить, обосновать, оформить - основную идею произведения, на которой делается акцент. В формате рассказа, новеллы, - это ещё более выражено, но тут заявлена “повестуха”. Но не роман.

    Поэтому, вот, не покидает ощущение, что вся эта “незавершённость” - оттого, что автор - просто сам не знает, как это всё можно было бы завершить. Ментами, тюрьмой, психушкой, смертью ГГ (Данилы)? Ну, тогда - с какого боку таинственное исчезновение девочки? Бандиты? У нромальных бандитов - одна маза: стрясти с “клиента” как можно больше денег. Потом можно кинуть, сдать, убить, всё что угодно, но это - потом, а сначала - денег стрясти. Девочка исчезла (автор так сделал) - специально для того чтобы дать возможность ГГ “отмазаться” от ментов (доказательств-то - нет), то есть, вся эта история с ментами - это всего лишь “предупреждение” для него и обозначение того, что игра теперь идёт по-крупному, ставки - выросли. Иначе - за фигом автору по сюжету “вытаскивать” Данилу с кичи, тем более, - так, вот, неправдоподобно. Но раз “вытащил”, - то это может быть - только с единственной целью: для продолжения банкета. Не раскрыта роль цыган, пацанов во дворе (которые слиняли в подъезд) и того факта, что все смотрели куда-то наверх. Наверху-то там - чего было? Всё это - “ружья на стене”, которые, покамест, - ещё не “выстрелили”. А раз не “выстрелили”, то “третий акт” - ещё впереди. Такие, вот, соображения.

    Но с третьей стороны, у Главного Героя (и Автора) - выбор. Водораздел. Момент Решения. Вот, положим, пронеслись такие-то события, и как-то там всё локально утряслось. Ребёнок - исчезла. Непонятно куда, но - исчезла. Менты - отвалили. Даже с “адвокатом Тирозини” за помощь в освобождении с кичи - как-то расчитались, но основной-то заказ - не выполнен (за что ему платить, в таком случае). Ну, короче, выбор - такой
    а) Бросить всё, плюнуть, забыть как вчерашний сон. “А была ли девочка?”. Ну, исчезла - и исчезла. И - фиг с ней. Можно вернуться к прежней жизни и не париться. Жива ли она, что с ней, - какая, нахрен, разница? Это вариант “по ЕЕ” - “Всё, ушло дитятко и с концами… Кануло…”. Куда ушло, куда кануло - даже не поинтересоваться. Я, типа, - не виноват, но мне это - на руку.
    б) Поняв, какие тут, на самом ставки, опасности и “правила игры”, но помня о своём обещании (не бросить) - решительно сделать Выбор. И дальше - действовать по-умному. Потому что теперь уже - без права на ошибку (Предупреждение - получено, второго - не будет).

    Сдаётся мне - так. Реальный педлсексуал, в реальной жизни, в силу своего инфантилизма и беспробудного эгоизма, выберет вариант “а)” и будет несказанно рад такой самой возможности как подарку судьбы. Баба с возу - кобыле легче. Он с самого начала подумывает, как будет избавляться от своей игрушки, когда та ему надоест. А тут, вот, - вдруг как-то само так вышло! Лафа!

    Но законы жанра (исключительно в литературе, а не реальной жизни) подталкивают к варианту “б)”. Иначе - чего ради все эти “предупреждения”, так и не стрельнувшие “ружья на стенках”, таинственность исчезновения и всё такое? Тогда это всё - “лишние детали”. А им быть - не положено. В жанре, а не в жизни.

  77. Алеша Локис (1249 comments) пишет:

    Ну, не то чтобы у меня какой-то особый оптимизм, но просто есть такая идея, что из любой (или практически любой) ситуации в принципе можно вырулить в хэппи-энд.

    Это, видимо, вы про жизнь, Хрюккенгер. Но литература и жизнь — вещи разные. В искусстве хэппи энд — почти синоним попсы. Лично у меня такое ощущение. Ведь когда некого пожалеть, не над чем поплакать, тогда, как говорится, ни уму, ни сердцу. Ну, или только уму — как руководство к действию: делай, как я, и будет тебе счастье.
    А где же тогда страдание, которое очищает? Катарсис где?!
    Нет, вы как хотите, а мы с Фёдор Михалычем выбираем анхэппи энд… :10usagi:

  78. Хрюккенгер (78 comments) пишет:

    Ну, если хэппи-энд - синоним попсы, то какой-то импортной, американской, например. В нашей же, отечественной попсе, собралось - столько чернухи, что - уже даже из ушей… Или Вы всерьёз полагаете, что чернухой можно как-то нейтрализовать попсовость? Это было бы - слишком просто. А, вот, уму… Ему надо, надо, надо больше-больше-больше пищи. И сладенькой, и с перчиком… Ну, короче, - что с того, что население у нас, в большинстве своём, - юридически безграмотно? А если через худлит нести азы юридической грамотности? Вот, например, из детективов про Ниро Вульфа и Арчи Гудвина - можно узнать много чего любопытного. Правда, про тамошние реалии…

  79. Егор Едемский (1876 comments) пишет:

    Насчёт чернухи, это, да. Через силу заставил себя глянуть Фильм “Дурак” 2014 года. Только потому что Серж смотрел. Ибо, что мы испокон в России живущие, можем узнать нового о местных реалиях??
    Осилил не более трети. Во-первых, это фактически ремейк “Фонтана” Юрия Мамина (и дом и трещина присутствуют), только без юмора , иронии и изящества режиссёра, который через жанр КОМЕДИИ указывал на те же реалии, но добивался большего драматического эффекта, в третьих сценарий, диалоги в котором выглядят заказными, ибо прямолинейны как агитка.
    Да, это антипутинская агитка, что опять же, ничего не меняет. Магия полностью отсутствует. И последнее, игра актёров: лишь один на 100% аутентичен (Батя), у Мамина на его уровне играли все. Фактически я выношу фильму приговор — в топку, ибо фактом искусства оный не является…

    Географ глобус пропил” достойная работа, но за некоторые шероховатости ставлю фильму 8 из 10.

    За “Левиафан” не скажу, врать не буду, смотреть себя ещё не заставил)

    В жанре “чернухи” понравился “Волчок” — вполне самобытный русский нуар.

    И вот, что по поводу попсовых финалов хотелось бы сообщить… Автор “Лолки”, всегда позабывает, а я такой неудобный человек, что постоянно напоминаю…
    Дело в том, что после отзывов на прозеру, Алёша, в качестве бонуса благодарному читателю (в подавляющем большинстве своём расстроенным печальной судьбой Лолки), написал АЛЬТЕРНАТИВНЫЙ ФИНАЛ, которые, на мой взгляд, ему на самом деле удаются лучше чем финалы «официальные».

    Имел начало он, как раз с того скользкого момента, где девочка внезапно просыпается и начинает психовать.
    На этот раз обошлось без «умертвий». ;))
    Миня благополучно доставляет юную прелесть к её маме и даже имеется намёк, на то что между матерью одиночкой и этим студентом-переростком завязываются отношения (с известной перспективой).
    Диссонанс между кошмарной “реальностью” следствия и счастливым завершением, Локис разрешил с гениальной простотой, пояснив, что это лишь кошмар, который Мине привиделся в ночь X, из-за пережитых волнений.

    К сожалению, очень скоро Автор «исправился» и удалил славный фансервисный бонус(((
    К своему великому сожалению я настолько беспечен, что не сохранил этот текст на носитель, а ведь был бы сейчас не бедным человеком, распространяя из-под полы сей шедевральный фрагмент за умеренную плату. :)))
    И что вы теперь скажете, «наследник достоевского FM», ммм?… ;)

  80. Алеша Локис (1249 comments) пишет:

    Или Вы всерьёз полагаете, что чернухой можно как-то нейтрализовать попсовость?

    Альтернативой хэппи энду совсем не обязательно является чернуха, Хрюккенгер. Примеры нужны или “Ромео с Джульеттой” достаточно?..
    Думаю, что я ответил и Едемскому, ммм?..

    население у нас, в большинстве своём, - юридически безграмотно? А если через худлит нести азы юридической грамотности?

    А вот это совершенно верно. Причём через трагедию юридическая грамотность закрепляется наилучшим образом, согласитесь…

  81. Егор Едемский (1876 comments) пишет:

    Ответили в каком месте, Алёша, наверное я пропустил этот коммент… :24grandmas:

    В искусстве хэппи энд — почти синоним попсы. Лично у меня такое ощущение. Ведь когда некого пожалеть, не над чем поплакать, тогда, как говорится, ни уму, ни сердцу. Ну, или только уму — как руководство к действию: делай, как я, и будет тебе счастье.
    А где же тогда страдание, которое очищает? Катарсис где?!
    Нет, вы как хотите, а мы с Фёдор Михалычем выбираем анхэппи энд…

    Получается, AL создал для себя КАНОН, то есть свод правил, по которым и определяет (оценивает), то или иное произведение. На основании сего можно сделать резонный вывод, что как писатель, Алёша Локис достиг финального «скила», и теперь может позволить себе такую роскошь, как устанавливать по собственному разумению правила aka условные ограничения.
    Это, как в заигранной RPG, чтобы не было скучно, задаёшь себе определённые условия, дабы усложнить прохождение. И ежели одолеваешь их успешно — получаешь моральное удовлетворение, а возникает при этом ощущение, будто бы реально достиг новой ступени…

    Только Мастер Слова может позволить себе исповедовать определённые убеждения, и писать, несмотря на искусственные препоны так, чтобы всё равно для читателя было увлекательно. Вот, Достоевский, например…
    В лёгкой форме, такое литературное расстройство называется «авторским стилем», в тяжелой — «концептуализмом» :))
    По этой причине, между прочим, некоторые могут читать определённых авторов, а другие их совершенно не переносят (хоть и признают за ними мастерство). Одни, так сказать, мирятся, принимают душой чудачества автора, соглашаются на все условия и играют в его игрушки, а других тоже самое весьма досадует и выбешивает нереально. :26grandmas:
    Чтож, теперь по крайней мере ясно, что Локис у нас писатель с причудами… А это мило и совсем не страшно;)
    Всё равно же мы его любим и таким, и этаким, и даже с бантиком:)
    :46grandmas:

  82. Алеша Локис (1249 comments) пишет:

    Ответили в каком месте, Алёша, наверное я пропустил этот коммент…

    Наверное, пропустили, ЕЕ, не знаю уж…
    А на какой вопрос у вас нет ответа?
    И о каком КАНОНЕ вы говорите, ЕЕ, ежели читали, кроме “Лолки”, последнюю мою повесть, “Родинка”? Все бодры и здоровы, жизнь продолжается. А если кто и умер, то естественной смертью… :38usagi:

  83. Егор Едемский (1876 comments) пишет:

    Так исключения, Алёша, они, как раз, ПРАВИЛО и подтверждают! :8grandmas: Если уж вы “Родинку” упомянули:

    Все бодры и здоровы, жизнь продолжается. А если кто и умер, то естественной смертью…

    “А на какой вопрос у вас нет ответа?” — на тот что вы ответили:

    Думаю, что я ответил и Едемскому, ммм?..

    — а я не понял где… :41grandmas:

  84. Алеша Локис (1249 comments) пишет:

    Так исключения, Алёша, они, как раз, ПРАВИЛО и подтверждают!

    Касательно хэппи эндов я в большей степени выразил своё мнение как читатель, ЕЕ. А не так, как вы подумали. Лично мне хэппи энд редко доставляет, как сказал бы наш братец Нидзи. Чего-то, кстати, его не слышно… :55usagi:

    а я не понял где…

    Тогда, возможно, я не понял, в чём состоял ваш вопрос?..

  85. Хрюккенгер (78 comments) пишет:

    Хэппи энд - это когда “… жили они долго и счастливо, и УМЕРЛИ в один день”.

  86. Егор Едемский (1876 comments) пишет:

    Что у читателя на языке, то у писателя… мда… на том, чем, по мнению графа Толстого, пишут мужчины-литераторы:)
    Но не в вашем случае, Алёша, определённо. Писатели ведь обычно пишут для того чтобы их читали, однако…
    И между прочим, большинство посетителей и вашего бложика их подсознательно, а всё чаще явно, алчут (happy ends).
    Получается, раз они вам не «доставляют», то и читателю вы их доставить не хотите… принципиально.
    А здесь уже вопрос мотивации, либо из желания облагородить читателя, поднимая его до своего эстетического уровня, либо из желания самовыразиться, донести своё эксклюзивное видение, не взирая на сторонние мнения. Вторая позиция вызывает особое уважение, у меня, по крайней мере. Тем не менее, некоторые дерзкие читатели, говорят, что чувствуют «искусственность» ваших художественных построений, а иногда даже обвиняют в тенденциозности… а это, согласитесь, уже не есть хорошо…

    Тогда, возможно, я не понял, в чём состоял ваш вопрос?..

    — скорее, я его не вполне чётко сформулировал. Нужно было так: Эпилог к “Лолке” являл собой яркое постмодернистское решение, которое некоторых восхищало, других озадачивало, третьих вводило в ступор, но ещё раз указывало на особое дарование автора, способность взглянуть с иронией на собственное детище и одновременно с тем, указать читателю на многомерность и бесконечное разнообразие восприятия реальности.
    Удаление этого текста не было следствием внешнего воздействия, но было внутренним решением, вызванным определённым строем ваших мыслительных процессов…
    А теперь, внимание, вопрос: зачем, имея все необходимые данные, вы убиваете
    постмодерниста в себе, писатель Алёша Локис?..”
    Ещё добавлю, что лично меня это очень расстраивает… :(
    ***
    Нидзи. Давай братишка, отзывайся.
    Отписывайся чем живёшь, что поделываешь (?)…

  87. Алеша Локис (1249 comments) пишет:

    Получается, раз они вам не «доставляют», то и читателю вы их доставить не хотите… принципиально…

    Ну а как, по-вашему, быть с принципами, Едемский? Засунуть их куда-нибудь поглубже?
    Не нагнетайте, дружище. Тем более что у всякого уважающего себя читателя есть собственное мнение относительно того, как должно закончится произведение. Мы уже интуитивно набрели на замечательный способ угодить каждому: автор пишет свою версию финала, а все, кого она не устраивает, пишет свою. Да пусть их будет хоть стопицот, как говорят наши героини, — всем членам вышеупомянутого литературного кружка от этого только лучше!.. :58usagi:

  88. Алеша Локис (1249 comments) пишет:

    Хэппи энд - это когда “… жили они долго и счастливо, и УМЕРЛИ в один день”.

    Хэппи энд, по моему разумению, это когда пожалеть некого, Хрюккенгер.

  89. Хрюккенгер (78 comments) пишет:

    Причём через трагедию юридическая грамотность закрепляется наилучшим образом, согласитесь…

    Не соглашусь. Потому что прежде чем окунать её в закрепитель, надо бы сначала - в проявитель. А то, - чего закреплять-то? Где конструктив? Где и в чём эта юридическая грамотность проявилась? Вот, если бы сюжет развивался хотя бы так:
    Жил- был Главный Герой (ГГ), плыл себе по течению, делал всё как ему нравилось, но ничего особого не происходило… Вдруг произошло в его жизни Нечто. Ну, скажем, улыбнулась Удача, мелькнула Возможность… Действуя по привычке, то есть, по старым и наезженным схемам, он получил фэйсом об тэйбл. Но получил - не смертельно. И тут - два варианта.
    а) Мораль той басни - такова. Не ходите, дети, в Африку гулять. Ну, короче, - назидательная риторика и общий деструктив. Может быть, конечно, и трагедия, и слезливо-сопливая драма, но по мне, - никаким местом не лучше хэппи-эндовой попсы. Вообще, само по себе отсутствие хэппи-энда - никаким боком не гарантирует ни каких-либо высокохудожественных качеств произведения, ни даже “непопсовости”.
    б) Показав, как делать не надо, ГГ находит в себе силы собраться в кулак, сделать для себя какие-то выводы, и поменять что-то в своём подходе. Как бы, для сравнения: “А можно - вот так!”. Хэппи-энд тут выступает как “пряник” в противовес (или в дополнение) к “кнуту”. Ясен пень, что такая схема, сама по себе, - тоже не гарантирует каких-либо особо-высокохудожественных качеств произведения, но каким таким местом она как-то принципиально тому препятствует? По мне, так попсовость-непопсовость, высокохудожественность - посредственность, кул - аццтой, - это откладывается по совсем другой координатной оси, нежели хэппи-анхэппи энд. Просто даже - ортогональной. А не просто в противоположном направлении.

    Просто, наверное, накопилась какая-то статистика хэппи-эндовой попсы (потому что народ - охотнее хавает), то это-то конкретное произведение здесь причём? Оно как-то обязано укладываться в эту статистику?

  90. Хрюккенгер (78 comments) пишет:

    Кстати, чтоб не гадать, у Автора красным по-русскому написано:
    “Да найдётся — чё ты переживаешь!..”
    А Бабка-инвалидка - врать не может. Потому что она всегда права. По определению. Это, типа, как Ванга, например. Её устами глаголит само Провиденье.

  91. Алеша Локис (1249 comments) пишет:

    …схема, сама по себе, - тоже не гарантирует каких-либо особо-высокохудожественных качеств произведения, но каким таким местом она как-то принципиально тому препятствует? По мне, так попсовость-непопсовость, высокохудожественность - посредственность, кул - аццтой, - это откладывается по совсем другой координатной оси, нежели хэппи-анхэппи энд. Просто даже - ортогональной…

    Я тоже так думаю: схема сама по себе не гарантирует высокой художественности, Хрюккенгер. Просто по воздействию мне интереснее те произведения, в которых автору удалось выжать из меня слезу… :74usagi:

    Моё личное мнение, не более того. Никому его не навязываю. Хотя, если брать широко, жизнь — вообще штука грустная. Ведь она всегда кончается смертью.
    Является, по сути, её причиной!.. :81usagi:

  92. Хрюккенгер (78 comments) пишет:

    Ну, да… Жизнь - это неизлечимая болезнь со стопроцентным летальным исходом, передающаяся половым путём.

  93. Алеша Локис (1249 comments) пишет:

    Неужели я отговорил вас от приверженности хэппи эндам, Хрюккенгер?.. :89usagi:
    Остался Едемский — и это будет воистину хэппи энд!

  94. Хрюккенгер (78 comments) пишет:

    А хрен его знает, какой из эндов тут ещё хэппи, а какой не хэппи. Может, для кого-то из читателей самый хэпповый энд - это когда злодей и извращенец - получил-таки по заслугам, например. Или, там, невинная и чистая душа попала в рай… Вот, у лермонтовского “Демона”, к примеру, энд - хэппи или не хэппи? Тамарка-то там, по-любому, - вроде как, - умерла (”Как пэри спящая мила она в гробу своём лежала…”). Но Ангел, вроде бы, всё ж - таки, - увёл её от Демона… Или ей с Демоном было бы лучше? Кто там из них прав, а кто виноват?

  95. Алеша Локис (1249 comments) пишет:

    Вот в самом деле, меня лично греет, когда есть что обсудить, когда добро и зло не объярлычены и так далее — это есть пища для… А в случае хэппи энда — добро торжествует, зло повержено. Разве может это удовлетворить взыскательного читателя?
    Хотя точнее сказать, взыскующего… :28usagi:

  96. Хрюккенгер (78 comments) пишет:

    Добро, должно быть, с кулаками,
    С хвостом и острыми рогами,
    С копытами и с бородой.
    Колючей шерстию покрыто,
    Огнём дыша, бия копытом,
    Оно придёт и за тобой!

    Ты слышишь — вот оно шагает,
    С клыков на землю яд стекает,
    Хвост гневно хлещет по бокам.
    Добро, зловеще завывая,
    Рогами тучи задевая,
    Всё ближе подползает к нам!

    Тебе ж, читатель мой капризный,
    Носитель духа гуманизма,
    Желаю я Добра — и пусть
    При встрече с ним мой стих ты вспомнишь,
    И вот тогда глухую полночь
    Прорежет жуткий крик: «На помощь!»
    А дальше — чавканье и хруст…

    (С) Дмитрий Багрецов

    На излёте века
    Взял и ниспроверг
    Злого человека
    Добрый человек.

    Из гранатомёта
    Шлёп его, козла!
    Стало быть, добро-то
    Посильнее зла

    (С) Евгений Лукин

    Добро должно быть с кулаками.
    Добро суровым быть должно,
    чтобы летела шерсть клоками
    со всех, кто лезет на добро.

    Добро не жалость и не слабость.
    Добром дробят замки оков.
    Добро не слякоть и не святость,
    не отпущение грехов.

    Быть добрым не всегда удобно,
    принять не просто вывод тот,
    что дробно-дробно, добро-добро
    умел работать пулемёт,

    что смысл истории в конечном
    в добротном действии одном –
    спокойно вышибать коленом
    добру не сдавшихся добром!

    (С) Станислав Куняев

    Добро обязательно победит зло. Поставит на колени и зверски убьёт

    (неизвестный автор)

  97. Алеша Локис (1249 comments) пишет:

    Добро обязательно победит зло. Поставит на колени и зверски убьёт

    В частности, защитники детей от детской сексуальности жестоко расправятся с педосексуалами — сами придумайте, как именно.
    Пофантазируйте на тему чернухи… :35usagi:

  98. Хрюккенгер (78 comments) пишет:

    Ну, для кого-то “чернухой” представится такой расклад, что если вдруг, положим, и в законодательстве, и в практике правоприменения - вдруг происходят изменения, которые, казалось бы, вроде как, идут в соответствии с требованиями гуманизации, неукоснительного соблюдения прав и свобод граждан, принципов правового государства… Но, вот, на деле, оказывается, - совершенно развязывают руки проклятым педофилам! Когда извращенец, обвиняемый в растлении ребёнка (ну, скажем, открывший ему страшную тайну, совершенно несовместимую с хрупкой и ранимой детской психикой, что будто бы детей приносит - отнюдь не аист), вдруг оказывается оправдан, и даже не “в связи с недоказанностью”, а за полным отсутствием состава преступления! И паче того, его доблестным и самоотверженным гонителям и преследователям светит ответственность за клевету… И вся правоохранительная и судебная система оказывается пронизана щупальцами вездесущего педофильского лобби. От которого - нигде не спрятаться, не укрыться.

  99. член координационного комитета по сексуальным свободам (ЧККПСС) (243 comments) пишет:

    Неее.. это краснуха какая то :15neko:

  100. Егор Едемский (1876 comments) пишет:

    Если кто хотел «чернухи»:
    Сегодня исполняется семь лет со дня смерти музыканта Егора Летова.

    показать

    Хотя это вообще за гранью, но если бы в принципе существовала “духовность”, то была бы она не пойми какого цвета, наверное…

  101. Серж (286 comments) пишет:

    Егор Едемский пишет 15 февраля 2015:
    Насчёт чернухи, это, да. Через силу заставил себя глянуть Фильм “Дурак” 2014 года. Только потому что Серж смотрел. Ибо, что мы испокон в России живущие, можем узнать нового о местных реалиях??
    За “Левиафан” не скажу, врать не буду, смотреть себя ещё не заставил

    То, что “Дурак” снят на скорую руку и относится к третьей категории фильмов, тут и к гадалке ходить не надо. Но не надо забывать, что 80% граждан России живёт и питается именно этими чернухами, сериалами. Плюс Россия избрала для себя путь в никуда… а это никуда должно подпитываться такой же третьесортной информацией, третьесортной властью, третьесортным питанием. А что потом? - А потом всё, как всегда. “Нет ничего ужаснее, чем русский бунт. Самый кровожадный и бессмысленный”. Достанется и пингвинам на южном полюсе.
    “Левиафан” не получил Оскара. И наверное это правильно, потому, что это тупик. Потому, что никто не хотел его победы. Зачем, ради чего, чернухи? К тому же интеллектуалы и чиновники России выдвинувшие фильм на премию Оскар знали, что этот фильм “непонятный”, ( не потому ли актёрам первых ролей не дали возможность поехать в США на мир посмотреть, себя показать). Материал для фильма был снят за 4 месяца и три месяца монтаж. В нём не было заложено художественной сущности, вымысла и следовательно обманной энергетики. Как говорил гений “Ах, обмануть меня нетрудно, я сам обманываться рад”. Почему в индии бешенным успехом смотрятся собственные фильмы? Людям при их убогой жизни нужен обман, иллюзия.
    А Левиафан был сделан “на коленке”, и как первый удачный блин был вброшен на публику, как вы приходите в весенний лес, разжигаете костёр и с весной вдыхаете в себя первый дым, первый после зимы запах жарящих шашлыков. Через неделю другую вы опять приедете на это место и разожжёте костёр с шашлыками, но это уже будет, как “вчерашняя газета”, дежурная рутина. Это не конкурсный и тем более не призовой фильм. Это… матрица. Матрица сегодняшнего дня всего мирового существования, доживающего свои годы, как их сегодня доживает Украина. Энергетика этого фильма сильно перепугала конкурсное жюри ( я гражданин Европы с 10 летним стажем и прекрасно знаю соус, в котором варятся европейцы, США) и они быстро переметнулись на защиту инвалидов вручив сразу 4 премии режиссёру, кстати являющемуся более 20 лет нелегалом в США.
    Второй парадокс, это Оскар за документальный фильм о Сноудене. Вы думаете они там (то есть для вас там, для меня здесь) действительно поверили в этот фильм? Не-ет. Это тоже их страх. Они чувствую, что грядёт копец и хотя бы, каким то концом хотят зацепиться за вечные ценности Человека. Совесть, честь, смелость и т.д. Которые вместо их, проявил 27 летний пацан, бежав с компроматом от “загнивающей, утопающей, умирающей власти”.
    Это была и есть реальная оппозиция действующей власти запада. И вот, весь этот бомонд решил пристроиться к парню, может, когда с небес прискачет архангел Михаил, их не так больно будут бить по голове битой… Но бог ни фраер, он всё заранее видит и знает: “Есть Суд, есть грозный суд наперсникам разврата и мысли и дела, ОН знает наперёд.” Вуа ля.
    Спасибо Егорке, Алёше и всем друзьям, что не забываете тёплым словом блудного сына Отечества.

  102. Нидзи (1230 comments) пишет:

    Я здесь. С прошедшим Праздником Девочек, братишки и сестрёнки.
    На эту тему для вас сейчас песенка прозвучит.

    …Ну а для тех, кто в куклы уже наигрался, мой новый сканлейт “Мирайзер Бан”.

  103. Алеша Локис (1249 comments) пишет:

    Как славно, что путешествуя между Прошлым и Будущим наша милая пташка Нидзи успевает присесть на blog.alokis.com и даже отложить яички.
    Да-да, куда ж ещё, как не в родное гнёздышко!.. :63usagi:

  104. Егор Едемский (1876 comments) пишет:

    Кстати о птичках… Может весна наступила вот они и залетают?..;)

    На разные там «мирайзеры» нам есть чем ответить:

    Anime de Wakaru Shinryounaika | Просто о сложном: Психосоматика

    Эпизод 2: Лоликонщик — это БОЛЕЗНЬ???

    Японский плюрализм в действии.
    Выводы озвучивать не буду, а то ещё сочтут за пропаганду))

  105. искусствоЕд (337 comments) пишет:

    ПСИХО увидел… СОМАТИКУ не разглядел… :13neko:
    поясните, Егор Е. в чем прикол?

  106. Егор Едемский (1876 comments) пишет:

    Первый эпизод сериала был об эректильной дисфункции (ED), третий о деменции, там соматика присутствует в полной мере, так что второй эпизод можно рассматривать, как идеологический довесок; почему я и писал: “Японский плюрализм в действии”.
    Как-то так, искусствоЕд. :23grandmas:

Оставить комментарий или два

Вход на сайт под своим логином, для тех, кто не любит играть в пазлы:)

Вход или Регистрация

.




Не получается отправить? — инструкции


Скрыть объёмистое содержимое можно под тегом [spoiler]

Разрешённые теги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>